Алексей Чернов – Под сенью меча и пера. Сага о султане Селиме Явузе (страница 3)

Селим сел за соседний столик. Хозяин принёс пиалу чая — мутного, горячего, обжигающего пальцы сквозь глину. Селим отхлебнул и прислушался.

Человек закончил газель и замолчал. Поднял глаза, встретился взглядом с Селимом и чуть наклонил голову — как наклоняют, когда узнают кого-то, но не могут вспомнить где.

— Хафиз? — спросил Селим.

— Хафиз, — подтвердил человек. — Хотя в этом городе, боюсь, больше ценят стихи о ценах на рыбу.

Селим усмехнулся — впервые за три недели в Трабзоне.

— Ты учёный?

— Был. Учился в Бурсе, потом в Конье. Потом понял, что знания не кормят, и приехал сюда. Здесь хотя бы рыба дешёвая.

— Как тебя зовут?

— Хасан. Хасан Джан.

Имя ничего не сказало Селиму. Тогда ещё не сказало. Он отпил чаю — горького, терпкого — и спросил:

— Ты знаешь этот город?

Хасан Джан посмотрел на него с тем особенным прищуром, каким смотрят люди, привыкшие оценивать собеседника по первым трём фразам.

— Достаточно, чтобы понимать, где не стоит ходить ночью. А ты, похоже, нездешний.

— Приезжий.

— Вижу. По рукам. Грузчики не стригут ногти так коротко. И мозоли у тебя не от верёвок, а от поводьев и тетивы.

Селим невольно сжал кулак, пряча пальцы. Хасан Джан заметил это и улыбнулся — открыто, без подобострастия, без страха. Просто человек, которому весело.

— Не бойся, — сказал он. — Мне нет дела, кто ты. Мне есть дело до того, как ты слушаешь стихи. Ты слушал, как слушают те, кто понимает. А таких в этом городе можно пересчитать по пальцам одной руки, и ещё останутся пальцы.

Селим допил чай. Глиняная пиала была тёплой в ладонях, и ему не хотелось её отпускать.

— Приходи завтра в крепость, — сказал он, вставая. — Спроси губернатора.

Хасан Джан моргнул. Прищур исчез, сменившись чем-то, что Селим видел лишь однажды: тем же выражением, с каким ходжа Мехмед смотрел на горы Амасьи, когда думал, что его никто не видит. Смесь удивления и понимания.

— Губернатора, — повторил Хасан Джан ровным голосом.

— Губернатора.

Пауза. Хасан Джан обвёл взглядом грязную рубаху, залатанные шаровары, стоптанные башмаки. Потом снова посмотрел на руки — на ногти, на глаза.

— Завтра, — сказал он. — Приду.

Селим вышел из чайной и пошёл к крепости, чувствуя на спине взгляд, от которого почему-то стало легче дышать. Впервые за три недели одиночества кто-то посмотрел на него не снизу вверх и не со страхом. Просто посмотрел. Как равный.

***

Хасан Джан пришёл не на следующий день, а через два. Селим уже решил, что тот не придёт, и злился на себя за то, что ждал. Когда стражник доложил о посетителе, Селим велел впустить, не поднимая головы от карт.

Хасан вошёл, остановился у порога и молча оглядел комнату. Карты на столе, свитки на полу, огарок свечи, которую жгли всю ночь. Потом посмотрел на Селима — и Селим увидел, что тот не удивлён, не потрясён, не испуган. Словно всю жизнь заходил к губернаторам, которые переодевались грузчиками и слушали стихи в портовых чайных.

— Опоздал на день, — сказал Селим.

— Проверял.

— Что?

— Что ты действительно губернатор, а не сумасшедший, который любит чужую одежду и плохой чай.

Селим поднял голову. Лицо его оставалось каменным, но в глазах мелькнуло что-то живое.

— Проверил?

— Проверил. Ты губернатор. — Хасан Джан помолчал. — И, кажется, первый, кто ходит по собственному рынку без стражи.

— Со стражей рынок молчит.

— Без стражи рынок может убить.

— Не убил.

Хасан Джан кивнул, соглашаясь с этим доводом.

— Зачем я тебе? — спросил он.

Селим встал из-за стола. Прошёлся по комнате — три шага в одну сторону, три в другую. Привычка, которая останется с ним на всю жизнь: ходить, когда думает.

— Мне нужен человек, который не боится говорить правду. В этой крепости все говорят то, что я хочу слышать. Мне нужен тот, кто скажет то, что я слышать не хочу.

Хасан Джан посмотрел на него долго и серьёзно. Улыбка ушла с его лица, и без неё стало видно, что он старше, чем казался в чайной, и что за мягкой иронией прячется усталость человека, который многое потерял.

— Это опасная должность, — сказал он.

— Знаю.

— Люди, которые говорят правду правителям, обычно плохо заканчивают.

— Те, кто им лжёт, заканчивают хуже. Просто не сразу.

Тишина. За окном кричали чайки, и их крик — резкий, жадный — заполнил комнату, как чужой голос в чужом споре.

Хасан Джан протянул руку. Селим пожал её. Ладонь была сухой и крепкой. Так началась дружба, которая продлится тридцать три года и закончится только тогда, когда один из них уйдёт, а второй будет читать над ним суру Ясин.

***

Нападение случилось в ночь на пятницу, через два месяца после приезда Хасана Джана.

Селим не спал. Бессонница, старая спутница, пришла без предупреждения: он лёг после ночной молитвы, закрыл глаза, и мысли полезли, как муравьи из разорённого муравейника, — одна за другой, каждая тащила своё бремя. Донесения с границы, цифры сборов, лицо сборщика, обвешивающего мясо, лицо отца — расплывчатое, далёкое, чужое. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал. Море шумело внизу, мерно и глухо. Ветер шуршал по стенам крепости. Ночной сторож прокричал третью стражу — и его голос, протяжный и заунывный, ещё висел в воздухе, когда Селим услышал другой звук.

Тихий. Почти неслышный. Скрежет железа о камень.

Окно. Кто-то снаружи цеплялся за кованую решётку, и пальцы скользили по металлу с тем еле уловимым звуком, который не услышит спящий. Но Селим не спал. Он не пошевелился, не потянулся к мечу, висевшему на стене в двух шагах от постели. Просто лежал, дышал ровно — и ждал.

Решётка скрипнула. Ставня подалась внутрь, и в комнату втёк запах: мокрый камень, морская соль и что-то ещё — кислое, острое. Пот. Чужой пот, пропитанный напряжением и чем-то сладковатым. Яд? Зелье, притупляющее боль?

Тень упала на пол. Человек двигался без звука, как кошка. Селим видел его краем глаза: невысокий, в тёмной одежде, с лицом, замотанным тканью. В правой руке блеснуло лезвие. Короткое, широкое. Не сабля, не кинжал. Нож мясника.

Нападающий сделал шаг к постели. Второй. Третий.

Селим ударил ногой снизу, из-под одеяла, в колено. Хрустнуло. Незваный гость охнул, завалился набок, и нож чиркнул по стене, высекая искры. Селим перекатился на пол, вскочил — босые ноги на холодном камне, темнота, в которой видны только контуры.

Соперник оказался быстр. Даже с повреждённым коленом он развернулся, махнул ножом, и лезвие рассекло воздух в пальце от горла Селима. Селим отшатнулся, схватил убийцу за запястье и вывернул. Запястье хрустнуло, нож звякнул о пол — и тогда Селим ударил лбом в переносицу. Удар был грязным, уличным, которому его не учили в Амасье. Которому научил Трабзон.

Человек обмяк. Селим держал его за горло, прижимая к стене, и чувствовал под пальцами чужой пульс — частый и слабый, как биение крыла ослабевшей птицы.

— Стража! — крикнул Селим.

Голос его остался спокоен. Руки не тряслись. Это удивит его позже, когда всё закончится и он останется один с разбитыми костяшками. Сейчас некогда удивляться.

***

Разговор продолжался до рассвета.

Лазутчик оказался молодым, не старше двадцати пяти. Лицо, когда размотали ткань, было обычным: широкие скулы, редкая борода, нос, сломанный ударом Селима. Говорил он на турецком с румелийским акцентом — значит, с западной стороны, из Европы. Хасан Джан стоял у стены и молчал. Селим приказал ему присутствовать, потому что хотел свидетеля, которому доверял. Хасан был бледен, но держался.