Алексей Брусницын – Приключения Буратино. Сборник (страница 22)
Он схватил подушку и принялся лупить ею Орит, та завизжала, но не слишком громко, чтобы не напугать охрану.
После он подумал, что, в каком-то смысле, она права. Зачем усложнять? Зачем делать сложным то, что проще простого? Но ее реакция не перестала казаться ему странной. Он был уверен, что какой бы менталитет ни был у человека, даже древнесамаритянский – все равно момент признания, когда выясняется, что предмет его любви отвечает взаимностью – это очень серьезный момент, способный вызвать скорее слезы радости, но никак не смех…
В другой раз на волне адреналина после очередной любовной феерии он сказал:
– Возможно, этот мир мне и мерещится, но чувства – не иллюзия. Я понимаю, звучит как бред… Пусть этот мир эфемерен, но мне не нужен тот, другой, где нет тебя! Никогда там, наяву, я не испытывал ничего подобного. Орит, с тобой я в первый раз в жизни счастлив по-настоящему!
На седьмой день игр, перед ежевечерним застольем, Урсуса пригласил к себе Агмон. Оказалось, что у него отдельная комната с двумя большими окнами, выходящими на море.
– Хорошо у тебя, – завистливо произнес Урсус. У него, как у восходящей звезды, тоже была отдельная комната, но ей было далеко до этой. В его келью вмещалось только самое необходимое, а единственное оконце выходило во двор.
В углу гость заметил небольшую ажурную этажерку, полную толстых, на вид тяжелых свитков.
– Что это? Целая библиотека… – поинтересовался он.
– Гомер. «Илиада», – был ему ответ.
– Как это? Тут только «Илиада»?
– Да. Все двадцать четыре песни, примерно по две на свиток. Итого четырнадцать свитков.
– А почему Гомер? Неужели ты раньше не читал? Гомер же для вас как Пушкин…
Агмон пропустил незнакомое имя мимо ушей:
– Конечно читал. Раз двадцать.
– Не надоело?
– Что ты? В этой поэме вся мудрость мира. Она каждый раз открывается по-новому.
– А «Одиссеи» почему у тебя нет? Она хуже, что ли?
– Как это хуже? Как их вообще можно сравнивать?.. «Одиссея»… – он мечтательно вздохнул. – Но послушай, я на «Илиаду» полгода откладывал. Каждый свиток – двадцать денариев. Всего почти триста. Годовое жалование императорского легионера меньше.
– Ясно. Так, а зачем ты позвал меня, Агмон?
– Я хочу сделать тебе подарок. Присядь, пожалуйста.
Урсус уселся в кресло, стоящее рядом с этажеркой. «Только торшера не хватает…» – снова позавидовал он.
– Очень интересно. Какой же?
Агмон достал свиток с верхней полки. По сравнению со свитками «Илиады» тот казался совсем крошечным. Грек встал в позу и возгласил:
– Посвящается моему другу и собрату по оружию Антонию Сергиусу.
Агмон читал со страстью, юным, звенящим от волнения голосом. Сначала ему было трудно, он явно смущался. Потом поэт разошелся и перестал заглядывать в свиток.
Когда Агмон закончил, Урсус заметил стоящие в его глазах слезы. Он встал, принял с поклоном свиток и отвернулся к окну, чтобы скрыть собственные переживания. С одной стороны, он был тронут до глубины души; ему еще никто не посвящал хвалебных од, с другой, его насмешила эта смесь стихотворных размеров и диких ударений…
Вид из окна портили толстые прутья. Урсус взялся за один и попробовал дернуть. Металл не поддался ни на миллиметр.
– Зачем тебе, свободному человеку, все это?