Алексей Болотников – Вороньи тундры (страница 2)
– Да, можно, – согласился Семёнов. Он взял стакан, облокотился на стойку и скользнул взглядом по бару буфета, выполненному по канонам закусочных заведений.
– У вас пьют?.. – спросил Кеха, кивая головой в сторону бара.
Буфетчица снова улыбнулась. Она долго и тщательно вытирала полотенцем руки, изредка взглядывая на Кеху.
– Тетя Саша меня зовут. А тебя как?
– Иннокентий.
– Пьют у нас редко… Мало у нас пьют, Кеша. То на выходной пилоты идут, у меня, знаешь, отмечаются, то с женой кто поцапается – зайдёт. А ваш брат – пассажир – тот только глазами, – она снова улыбнулась. – Мне это не на руку, но больше по душе. Пьяные-то вы – бузотеры, а то и совсем некчёмные люди… Ты, поди-ка, выпьешь?..
– Не-нет! – поперхнулся Семёнов.
– Гляди…
Тётя Саша ловко перевернула сковородочку, переваливая поджаренное пюре в блюдечко, сюда же смахнула с листа горячую котлету, бросила сверху что-то ярко-зеленое и протянула блюдце прямо в руки Семёнову.
– Ешь, Кеша. Еще, поди-ка, соку?..
Она налегла на стойку сложенными под грудью руками, рассеянно улыбаясь, смотрела, как парень ест.
В буфет вошли новые пассажиры и тут же вышли, обшарив неголодным взглядом простенькое меню. Тетя Саша, казалось, не заметила их. Она протёрла полотенцем стойку, пощёлкала выключателями печи, налила себе стакан холодного сока.
– А что, – снова нарушил молчание Семёнов, – у вас всегда такая скука?..
– Да разве скучно? – вопросом же ответила буфетчица. – Тихо только… а вот в субботу у нас питерские девчата были. Бойкущие! А одна, знаешь, царь-девка!.. Как посмотрит… Плечи прямо носит. А ест, ест!.. Нет, наши девки, так поесть не умеют!
Тётя Саша неожиданно сильно зажмурилась, широко улыбнулась и так повела рукой, словно осторожно положила в рот изумительный серебряный колокольчик.
– А-то, знаешь, фокусник, как-то пролетал… а сам простой. В пиджаке, кепке. И фокусы его… ну, прямо чудеса! Ты, поди, фокусы знаешь? – тётя Саша заинтересованно глянула на Семёнова и без остановки продолжала:
– И стаканы-то у него на боку стоят, и тарелки, как волчки, закручиваются… Нет, у нас не скучно. Безлюдно иногда – так это непогода. А ты поди, поди-ка в радиорубку… Там Катюшка такая есть – познакомишься. Скуку как рукой снимет, – тётя Саша улыбнулась своей знаменитой улыбкой и загадочно замолчала, глядя то ли на Семёнова, то сквозь него, на какие-то свои, только что озарившиеся в её сознании, образы.
Семёнов попробовал поставить стакан на ребро, заинтересованно прочёл висевшее в рамке меню, выпил еще стакан сока, и, отсчитав копейки, спросил:
– Ну, я пойду?..
– Иди-иди. Табличка там страшная, «посторонним запрещено», так ты не будь посторонним… Катюшка одна, а другая, значит, Галка, косит чуть-чуть… И не скучай, Иннокентий!.. Не скучай!
Лицо буфетчицы еще раз озарилось улыбкой. Семёнову вдруг показалось, что он встречал это лицо где-то раньше: доброжелательный взгляд открытых и внимательных глаз, простенькая причёска с тугим пучком волос на затылке, округлый, мягко очерченный подбородок. Лицо без особых примет. Оно как будто впитало в себя миллионы индивидуальных лиц и, обобщая отдельные несхожие черты, приняло то выражение, которое неуловимо, но выразительно похоже на своё несуществующее подобие. Семёнов встречал это лицо в поездах и гостиницах, на сельских дорогах и в городской сутолоке улиц. Он попробовал представить это лицо за прилавком ювелирного магазина, за ресторанным столиком, в театральной ложе, либо в рабочем президиуме… Лицо уплывало, очертания его искажались, принимая то масочное выражение, то черты смущения и полной растерянности.
Конечно же, он встречал тётю Сашу много раз, когда надо было открыть душу, когда нестерпимо хотелось говорить или плакать, либо наоборот, угрюмо молчать под чью-то врачующую, неторопливую, бесхитростную речь. И он вспоминал такие моменты, но как ни силился – не вспомнил ни одного реального лица, похожего на лицо буфетчицы. Кеха остановился в дверях буфета, повернулся лицом к тёте Саше, подмигнув ей, сказал:
– Спасибо, тётя Саша. Всё было… очень вкусно.
Тётя Саша часто-часто закивала головой, снова улыбаясь, благодарно ответила Семёнову взглядом и легонько помахала рукой, на которой висел неизвестно откуда появившийся трафарет "Не включать – работают люди".
После обеда Семёнов нашел Пал Палыча у аэропортовского склада. Скромно, но уютно устроившись в благостной тени высокого подтоварника, методично уничтожая назойливых комаров, шеф аккуратно колдовал над скоросшивателем: зелёные, синие, розовые билеты и бумажки окружали его замысловатым веером. Пал Палыч увлечённо сопел, подбирая нехитрый бумажный пасьянс.
– Главное, мальчик, отчётность, – обронил он на безмолвный вопрос Семёнова.
Семёнов пожал плечами и, подломив колени, растянулся рядом. Все располагало ко сну.
– Паш, у тя скрепки есть? – невинно спросил Кеха.
– Есть.
– А дырокол есть?.. А папье–маше? Бюро?.. Бюрократ ты, Паша. А я откушал в обществе тёти Саши. Тётя Саша открыла мне тайну… капустного пирога.
Шеф молчал. Он уже приобрёл иммунитет к послеобеденному бреду младшего лаборанта и многозначительным молчанием выражал глубокое безразличие к его обильному словесному недержанию.
– Пал Палыч, призвать к порядку эту легкую авиацию можно? – неожиданно переключился Кеха. – Существует такой порядок? Инструкция на этот случай есть?.. Чего ждем-то? Ждем… Выжидаем.
Ожидание действительно становилось невыносимым. Хотелось хорошей разгрузки, либо абсолютного покоя. А Пал Палыч, казалось Семёнову, не испытывал никаких чувств и тем ещё более угнетал парня. Семёнов заводился сам и задирал шефа.
– Вот скажи-ка мне, – настаивал он, – почему мы, геологи, какими-то нерешительными становимся, как только до разговоров с летунами доходит. Робкими до скрючивания пальцев… Не способными потребовать права. Противно видеть… Понятно: летуны в форме с погончиками, наглажены и до синевы выбриты, а наш брат перед ними, словно неандертальское чучело перед небесным Аполлоном. Хотя тоже в форме. В хлопчатобумажной. Но – не брит! И удостоверение личности дома… на комоде… забыл. Но это же все ат-ри-буты профессии! А суть-то… она проста.
– А в чём же суть?
– Погоди… Глянь, не к нам ли чешут?
В прямо противоположном направлении ленивой стайкой удалялись девичьи фигурки. Семёнов, деланно задрав голову, проследил их исчезновение и пробормотал:
– Все прекрасные ундины проплывают, будто льдины… Да! Кстати, – снова оживился Кеха, – как твои амурные амбиции, Паша? Видимо, слава сибирского дон Гуана…
– …не дает тебе покоя. Снимай-ка ты, балабол, джинсовое и голубое, надо ящики вон к той машине таскать. – Пал Палыч неопределенно мотнул головой, но Кеха интуитивно и озадаченно обернулся, и оглядел горизонт.
– Таскать? Опять таскать? – изумился он.
– Привыкай, – отрезал Пал Палыч. – Этот крест мы сами себе выбрали.
Помолчали.
– Кстати! На счёт креста… – снова нашёлся Семёнов. – Как обременённый жизненным опытом муж… как криминалист натуры, ты, видимо… – Семёнов повертел пальцами в поисках мысли и, не найдя её, небрежно отмахнулся. – Меня долго преследует одно лицо. Или случай. Сон… Вот из Эрмитажа я вышел с Екатериной Второй… Еле отцепился от неё в самолёте над Африкандой. В Апатитах меня клеила молодая апача с таким вы-ы-резом в кофточке… А тут – тётя Саша. Она, кажется, проглотила улыбку Моны Лизы…
– Миражи! – одним словом резюмировал шеф.
– Да. Ты как думаешь, это от лукавого, или…
– Это тебя тяготит?
– Нет, но я помню все фотолица с витрины «Их разыскивает милиция» и боюсь в любой момент обнаружить среди вас одно из этих лиц.
Пал Палыч хохотнул и громко захлопнул скоросшиватель.
– Вы шизик, мальчик. Вас следует лечить. Но сейчас главное – не ваш комплекс. Главное – ящики. Вечером мы вылетаем в Вороньи Тундры! На вертопрахе! Фьють!.. – и он принялся раздеваться.
– А может, грузовичок, Паша? – снова загрустил Кеха. Три центнера экспедиционного груза уже неделю изрядно омрачали в целом нескучный вояж.
– Нечем рассчитываться, – шеф побарабанил пальцами по пустой фляжке и поднялся на ноги.
Раздевшись, парни схватили самый тяжёлый вьючник и, одной рукой отмахивая оживившийся комариный сабантуй, побежали к стоящему у озерка вертолёту.
– К-рест, говоришь, да?.. Не от большого ума этот крест – от ленивого. Горе от ума… Сизифы российское… Зачем всё на пуп брать?.. Думать надо! Где местный эскалатор? Где электрокар? Почему ящики туда, а не машину – суда? Где полуторки, как средство передвижения? А в вузовской обязаловке – физхимия и химфизика, сопромат и детали машин… Техмех, наконец. Ты это проходил?.. А прошёл – действуй! Верни Родине долг… дай, руку перехвачу… дай Родине эскалатор «Иркутск–тундра», микрополуторку – но дай! А крест… крест – в музей!
– Перекур, – оборвал Пал Палыч страстную филиппику младшего лаборанта. – Ум, сопромат – это хорошо. А таскать – надо. Этот крест нам от предков достался. Можно уточнить – от обезьян. Правда, до нас дошёл в облегченном варианте. Бери!
– Вот это, – Кеха лягнул вьючник, – в облегченном? А ты оптимист…
От вертолета отошёл человек и что-то прокричал. Пал Палыч встрепенулся и живо ухватился за ремень вьючника.
– Бери же!..
Семёнов привстал. В сторону вертолёта он сделал недоумевающий жест, одновременно движением руки останавливая прыть шефа. Человек у вертолёта замахал руками, давая отбой. Семёнов побежал ему навстречу и вскоре, не спеша, вернулся назад.