Алексей Болотников – Тесинская пастораль. №5 (страница 4)

– А у тебя родители есть?

– Нет.

– Уже лучше.

– Почему?

– Нет родителей – нет и ответственности за них.

– Да лучше бы была… Я бы к ним каждый день бегала. А сейчас куда?

– Кстати, а сейчас куда?

– К сестре. Пива выпила, звоню ей: «В баню хочу! Чешусь вся… Шрам, откуда крылья росли, замарался…». Она говорит, автобус уже ушёл. Ничего, говорю, кто-нибудь подвезёт, если крылья зарубцевались.

– Вот уже и дядька подкатил.

– …ага, спасибо вам.

У мостика Матрёныч высадил эту печаль, помноженную на безысходность. Чем ей помочь? Где, черт возьми, может скрываться счастливый исход сказок про золушек да иванов-дурачков, невостребованных царствами и царями? Да ни где.

– Совет хочешь?

– …Спасибо, что подвезли.

Сага про отпайки

Стояла глубокая осень. Выпал снег и обратил чёрное в белое, а мрачное в просветлённое. Словом, осень – в зиму. Матрёныч брел по насту укатанной улицы на смену – сторожить. Дышалось удивительно легко. Оттого и душа тихо подпевала. В школе его ждала записка, оставленная неизвестно кем. Из её содержания авторство не прояснялось. В ней писалось: мол, приходи, Матрёныч, к пяти часам вечера завтрашним днём в контору «на заседание рабочей группы для проведения экспертизы общественных инициатив». А внизу приписка: «По вопросу бесхозных инженерных сетей (отпайки)». Вы-то знаете, как пишутся подобные официозные приглашения! Этому даже в школе учили! Писать таким макаром, чтоб из всего текста вы могли понять лишь – где и когда. Матрёныч тупо смотрел в записку и думал о своём: зачем его приглашают на отпайки? В последние годы не паял, не сваривал, в сетях не путался. Может, эта группа собирается по поводу лыжной вылазки в заснеженный лес? Сказано же – общественных инициатив! Правда, от вылазки до отпайки кругов пять дать надо! В общем, всю смену Матрёныч шараду разгадывал. А вечером следующего дня пошёл в контору. Выпавший снежок скользил под ногами, а сумрачный туман глаза слезил. На пороге конторы курила глава администрации. – Курить вредно, – напомнил Матрёныч. – И за пятнадцать метров от конторы надо, – просветил главу нормой нового закона.

– Я знаю, – уверила глава. Выбросила окурок в снег и вслед за Матрёнычем пошла в кабинет. Контора – место, где совершаются главные сельские государственные акции. А кабинет главы – её сакраментальное сердце. «Избушк-избушк! Повернись-ка ко мне передом, а? А, избушка?..». Иногда не слышит избушка голоса ищущих счастье путников, не поворачивается передом, не способствует сказочным ожиданиям. То ли ноги натруженные не хочет топтать, то ли спину греет на солнышке. Порой возникает чувство, что для некоторых избушек «повернуться лицом к ближнему» подразумевает «отвернуться от солнца». Кто же сподобится?

В кабинете сидели другие заседатели рабочей группы, приглашённые такими же записками. Матрёныч подумал было, с кем встанет на лыжне в паре. Но речь пошла совсем вразрез со здоровым образом жизни. О тарифах и платежах. Дошла до вашей избушки горячая (да и холодная) вода по трубам – заплатите. Естественно! А сколько заплатить – иногда неестественно… много. По тарифу – тыща, а за так называемые «потери» – полторы. Что тут естественного? Кто потерял и при каких обстоятельствах? Если ваша избушка украла и её застукали, вы платите без булды. Если другие воруют, или сберечь не удосужились, то при чём ваша избушка? И вы не платите, а ищете справедливость. Например, к Закону прибегаете, к кодексу и договору. Закон для всех един, и все его соблюдать должны безусловно. А договор заинтересованный поставщик услуг писал, а вы только подписали. Читали перед тем, как расписаться? Вряд ли. А зачем? Проверить всё равно невозможно! Вам же технический паспорт, где метры, атмосферы, проценты – не выдадут. Нет таких в природе. А не подпишете – тепло и воду отрежут. И глазом не моргнут! Не судиться же с вами, если не платите по счетам. Вам это надо?

А какая там, в договоре, есть выгода для поставщика – в избушках всё равно не разберутся. Ведь никто не юрист, не спец. Ищите защиты у главы. Вот по этому поводу и собрались члены в сакраментальном месте конторы – защиты искать. Глава объяснять устала. Убеждать устала. И вообще устала социальную справедливость искать. Хотя именно для этого её и посадили в сакраментальное место. Может, сакральное сердце в избушку пересадить, где поставщик тепла трýбы за долги отрезал? Как поведёт себя глава? Будет в контору ходить? В суд пойдёт? Долго члены так обсуждали, только ни к чему не пришли, да и прийти не могли. Не пойманный – не вор. Поставщик не вор, простые избушки не воры. А глава – не полицейский уполномоченный. Некогда ей и не по рангу потери искать. Спасение ограбленных потерями, она считает, дело рук самих ограбленных. И покатился он дальше, колобок этот.

Ой, простите, сказка давно закончилась. А Матрёныч, так ничего и не поняв, ушел домой лыжи смазывать. Завтра – на лыжню. Там думы о избушках мозги не клинят.

Стоит глубокая осень и снегом припорошивает.

Антон Филатов

БОМЖ

или хроника падения Шкалика Шкаратина

(Криминогенное повествование)

«Нравственная цель сочинения не в торжестве добродетели и не в наказании порока. Пусть художник заставит меня завидовать угнетённой добродетели и презирать торжествующий порок».

Герой нашего «криминогенного повествования» Евгений Борисович Шкаратин, неприкаянный скиталец, известный более своей кличкой «Шкалик», ищет отца. Так уж случилось: умирающая мама оставила семнадцатилетнему Женьке одно лишь сердобольное завещание, уместившееся в короткую предсмертную фразу: «Найди отца, сынок… Он хороший… не даст пропасть…». Завещание матери стало для Шкалика делом его жизни. Всего-то и слышал Женька Шкаратин об отце: «…Он не русский, а звали по-русски… Борисом. Фамилию не запомнила… Не то Сивкин, не то Кельсин… Китайская какая-то фамилия. А вот примета есть… пригодится тебе… У него мизинец на руке маленький такой… культяпый. Найди отца, сынок».

«Смотри, человек, как смешаны в тебе земное и небесное, как несёшь ты в себе земной и небесный образы; и потому ты состоишь из ужасной муки и потому несёшь в себе адский образ, что создан божественным гневом из мук вечности». Яков Бёме

Глава двенадцатая. Оплеухи

(в сокращении)

Всем нам улыбается смерть. Мы лишь можем улыбнуться ей в ответ. Mussolini

В Решоты Цывкин всё же попал. Именно здесь «…отыскался след тарасов». Но случилось это с Борисом не в тот злополучный день, когда «стажировал» напарника. И не на своём, обжитом до последней гайки, МАЗе. И не в привычном его ветреной натуре статусе шофера великой стройки. Нелепо, а случилось.

Его обвинили по нескольким статьям УК, судили и приговорили к четырём годам исправительных работ в колонии. При смягчающих обстоятельствах. Из опытной оценки новых знакомцев, ЗК, проводивших лагерную «прописку» на Зоне, – повезло.

Как выяснилось в судебном следствии, Борька Цывкин состоял во всесоюзном розыске, как малолетний колхозник, ушедший из дома в неизвестном направлении. На стойке работал по подложной справке сельсовета, как доброволец-комсомолец, хотя на учете ВЛКСМ никогда не состоял. Водительских прав у него не было. И автомашину ему доверили на страх и риск начальника автоколонны великой стройки, по причине жестокой нужды в водителях.

И по тем же обстоятельствам начальство не спешило, а может, и не собиралось отпускать его с трассы.

Незаурядный случай с разбитым МАЗом и покалеченным напарником всех и вся вывел на чистую воду. Но судили и упекли в Решоты только его, Борьку Цывкина. Да и то исключительно по очевидной «вине»: сам сдался.

Уже в бараке, за колючей проволокой, загородившей его от мира с той стороны, которую наблюдал много раз из кабины с досадным чувством, – пытался понять произошедшее с ним. Лишили свободы. Спутали, захомутали, как необъезженного жеребчика, запрягли в вонючие оглобли. Картина мира обузилась до рамок каждодневного рутинного ритуала. Слегка обвыкнув, втянувшись в лагерный режим, осваивал лесопилку, нравы и обычаи колонии. Иногда, улучив одинокую минутку, он нет-нет да и вспоминал свою «таёжную эпопею». Напарника, с его порванной щекой и выставленным коленом, измождённого болью и трехдневным ковыляньем по дорожной колее. Ногу зафиксировал, как учил отец, осиновой корой и прутами краснотала. Щеку от гнуса и грязи смачивал мочой и оклеивал подорожником. Тащил его на горбушке световой день, уже не веря в благополучный исход. Бил по спине, пинал по заду, заставляя снова и снова громоздиться на горб. Как-то дошли.

На суде зачли не это. И не особенно выясняли драматургию тех таёжных дней и часов. Не фиксировали показаний потерпевшего о счастливом его спасении. И со слов напарника, месяц спустя приходившего на свидание в КПЗ, свидетельствовал он лишь о причине ДТП с МАЗом. Правда, напарник при этом не уставал навязчиво благодарить за спасённую жизнь. Пока, наконец, Цывкин не оборвал его очередную попытку:

– Хочешь, повторим, как освобожусь?

В Зоне свой отсчёт вселенского времени. От восхода до отбоя. Здесь всё общее, за исключением собственного календаря. Летоисчисление в нём течёт по законам выживания. Это остаток дней до окончания срока, минут – до сонного полузабытья, и душевного мрака – до избавления… Есть и казённые прелести жизни. Однако, последние лишь усугубляют душевную муку.