Алексей Болдырев – Перед прочтением сядьте!.. Остроумные и непосредственные рассказы из нешуточной, но прекрасной жизни (страница 2)
Молчание.
– Следует подумать, считаете? – спрашиваю их, хотя они считают, что меня следует пристрелить как минимум.
– Я подумал. Аж две четверти секунды, когда Ваша дочь попала мне на глаза. Более чем достаточно, когда глядишь самим сердцем!
Капитолина с любопытством смотрит на меня, изредка прикладываясь к алому яблоку, формой смахивающее на сердце, – безжалостно угрызаемое любовью, моё несчастное большое сердце…
– Считаете, польстился на красоту? – меж тем продолжаю я. – Да, Капочка восхитительна, как роза, усыпанная бриллиантами росы и снабжённая иглами страсти. Но красота вянет. Зато остаётся неразрывная нить единения душ и мыслей. Я возлюбил её душой. Смекаете, в чём соль? Клянусь, если завтра оспа обезобразит её лицо, для меня Капочка останется прекрасной, как в первый миг встречи.
Яблоко покатилось по столу. Теперь Капитолина ела глазами меня…
– Вот что, – говорит Пал Сергеич посреди повисшей тишины. – Дамы переменят посуду, а мы в кабинете выкурим по сигаре…
Сигару он не предложил, а предложил следующую информацию.
– Алло, – говорит, – сынок. Тебя используют, чтобы поиметь меня.
– Любопытно, – отвечаю. – Что ещё за лямур де труа? Выкладывайте поскорей, дорогой тесть.
– Нам с Нинкой Петровной не нравился Капочкин ухажёр, некий Вася, – говорит он. – Мы дали парнишке отставку. Вот Капочка и мстит. Ты орудие в её руках. Поиграет, бросит, а ты сопьёшься к чертям. Я бы спился!
– Что ж, – отвечаю, – мгновенья счастья с Вашей дочурой стоят самых долгоиграющих страданий…
– Взгляни в зеркало, – не унимается он. – Капа никогда не выйдет с тобой в свет. Заведёт любовника, смазливого качка, тот вырвет тебе последнюю ногу.
– Что ж, буду двигать в коляске. Я не в силах побороть страсть, – отвечаю смиренно. – Хотя Васей вы меня умыли так умыли… Не знал. Неприятно.
– Вот-вот, возьми маленький тайм-аут на поразмыслить. Неделю-другую, а?
– Думаете? – отвечаю и, сдвинув парик, озадаченно скребу лысину.
У него фары разъехались и рука сама вытянула пухлый бумажник.
– Развейся за границей, сынок, – выкладывает он деньги, а у самого в глазах: «Путешествуй в преисподнюю по горящей путевке!!» На том и договорились.
Капа вышла меня проводить. В лифте она начинает хохотать, как сумасшедшая. Хлопает по плечу, тычет прелестным кулачком мне в бок:
– Ах, ты прирождённый артист, Коля Бубликов! – и смотрит восхищённо. А мне хоть плачь…
Нет, всё верно. Я не Марат, я Коля. Вот я объясню. Тот Вася, которого папаша отставил, – мой друг. Вот он и говорит: «Коля, ты мастак на всякие невинные подколки. Сделай так, чтобы Капочкины вурдалаки обделались и не препятствовали моему мужскому счастью».
Ну, теперь-то они точно будут на Васю молиться. Чёрт бы его побрал!
В холле я на минуту задержался. Изъял из глаза «косую» линзу, закатал штанину и отстегнул с колена нехитрое приспособление, издающее скрип, сунул в карман парик. Никогда не брился налысо – голова чешется!
Прощаясь, я протянул Капе папашкины деньги.
– Оставь себе, – не берёт девчонка.
– Нет.
– Оставь себе, ты ж заработал…
Что-то в голосе у неё…
– Заработал… – говорю, а на душе преисподняя во всей красе.
– Прокути их, – предлагает она невесело.
– Что-то не хочется…
– Ну, пока.
– Пока…
Только я лег на обратный курс, как она:
– А хочешь, вдвоём прокутим? Ты прикольный, Коля. Как я раньше не замечала?..
Тут я на радостях всё и вывалил. Прорвало! Челюсть прыгает, руки трясутся, а я режу. Мол, люблю тебя, и всё, что говорил про нить эту неразрывную, оспу, любовь единственную, – это чистая, святая правда. А на спектакль подписался, чтоб признаться в чувствах. На удачу, так сказать. Потому что прямо я бы не смог, не по-товарищески это…
А она улыбается и ручкой по лысой крышке меня поглаживает.
В общем, вскоре я опять пошёл знакомиться. Видели бы вы их лица: «Шо, опять?!..»
Впрочем, всё увенчалось нашей свадьбой. А что Вася? А ничего! В любви, как известно, как на войне, все средства хороши. Жизнь, понимаешь, ц!..
Инфаркт
К совсем ещё не старому профессору биологии заглянул племянник Коля. С ним невеста. Вскоре назначена свадьба, и пора было представить избранницу.
Профессор препарировал в кабинете червей и вышел к гостье по-простому: стёганый домашний халат поверх отутюженной сорочки и брюк со стрелками, сияющие ботинки. Рассеянно поглядывал – его всецело занимали черви!
Но девушка оказалась столь хорошенькой, что учёный живо позабыл обожаемых червяков. Этакая востроглазая стриженая брюнетка с крепкой, сбитенькой фигуркой. Ну просто сущая конфетка!
Профессора обожгла острая зависть к племяннику. Себя он вдруг ощутил юным и задорным – такие флюиды и эманации струила загорелая девчонка в лёгком платьице.
– Иван Петрович, – представился он и щёлкнул каблуками, словно ферт-поручик перед мамзелькой из салона мадам Жу-Жу.
Гостья подала прелестную античную ручку:
– Зина.
Чай сервировали на открытой широкой веранде. Вечерело антуражно. Зина манила, благоухали цветы, из окружающих домовладений долетали музыка, смех и брань, аромат шашлыков и детский плач, за забором у соседей аппетитно чавкала ассенизационная бочка – хотелось вовсю блистать!
Профессор отпускал шутки, словно только что препарировал маститого клоуна, а не слизней. И бодрость излучал такую, словно девушку привёл он и ночка будет жаркой не только по сводке Гидрометцентра…
Жена украдкой бросала недоумённые взгляды на разошедшегося мужа. Бедняжка негодовала. Тёща и вовсе погладывала на зятя в духе: «Ну-у, развонялся, старый дымарь!»
Профессор же забыл про своих баб. Плюнул и наслаждался обществом юной очаровательной девушки и собой в ударе. Давненько его так не разбирало…
– А чем занимается прекрасная избранница нашего оболтуса? – между десятой остротой из рубрики «Учёные шутят» и пятой рюмкой коньяку игриво спросил он.
Гостья оставила уничтожать торт, розовым языком методично убрала белый крем с пунцовых губ. (Сердце профессора отстучало ритм танго.)
– Я инструктор парашютного спорта, – сказала она, полоснув сахарной улыбкой, что бритвой по глазам.
– Хо-хо, замечательно! Парашютному спорту, несомненно, повезло! – и польстил, и позавидовал спорту для сумасшедших профессор, и подпустил грамотные турусы.
– Чудно – шагнуть в синеву, – говорит, – рвануть кольцо, увидеть над собой купол, а под собой чашу Земли. Чёрт, всегда мечтал прыгнуть! Парить, как андский кондор.
– Я вам это организую, – сказала Зина.
А глуховатая тёща удивленно оттопырила ухо:
– Адский кондор? Адский?!
У жены от громкого заявления мужа с гудением опустилась челюсть. Внутрь влетела пара вечерних мотыльков. А сам профессор позабыл, что ещё имел сказать по вопросу прыжков с парашютом. Ибо он зарвался. Он страшно боялся высоты. Близкие знали: Иван Петрович с молитвой влезает на стремянку. Полёты на самолёте даются ему огромной тратой нервов. На прыжки в воду, на батуте и даже в длину он глядеть не может.
Выплюнув насекомых, жена попросила Зину:
– Да, организуйте! Иван Петрович заработался. Ему, вижу, не хватает острых эмоций… – и глаза её сверкнули на профессора, что соединение углерода, известное больше как алмаз.
– Без проблем, – пообещала девушка. – Завтра я заеду за вами и двинем в аэроклуб. Профессор, я дам вам парашют последней системы, скоростной и манёвренный.
Прозвучало, как: «Я дам вам парабеллум».
– Благодарю, – отвечал профессор, неумолимо бледнеющий, что ленточный червь. – Лучше в другой раз. Я нынче нездоров. Весь день знобит и температура. Варенька, поставишь на ночь горчичники? – ослабевшим елейным голоском говорит жене этот тип, что мгновенье тому назад ходил колесом и выкобенивался, как молодой павиан в пору гона.