Алексей Богородников – Властелин бумажек и промокашек (страница 33)

— Интересно, — задумался Химик, — сколько всё это стоит?

— Ты как американский миллионер Хаммер, кореш Ленина, который в реале, узнав о находке, сразу написал советскому правительству письмо с просьбой озвучить ценник за клад, — посмеялся Историк.

— А что ему ответили? — поинтересовался Химик.

— Сокровища бесценны, — задумчиво откликнулся Историк, — и даже странно почему так. Романовские брюлики махом раскидали.

— Ну, гунны… большевики… — протянул Химик, — это же практически родственники.

— Гаплотипы приходят и уходят, — поддержал Историк, — а гаплогруппа остается. Будем чинить, чтобы не стать страной курильщика. В общем, за два месяца нашего бенефиса в трагикомедии «Новая надежда» сегодня наступает заключительное действие. Сыграть его стоит так, чтобы все зрители сказали: «верю!».

— А для тех, кто не верит, мы выпустим специальную книгу, — усилил пафос Химик, — «Как воспитать правдивого человека при помощи парового утюга».

Все это время Иван Кулаев тщетно пытался разделить свое внимание между царевичем и цесаревной.

Мария Фёдоровна в атласном, длинном платье с фиолетовым отливом шлейфа, в белой, шерстяной жилетке поверх платья выглядела, как и всегда, сногсшибательно. Тридцать лет, самая пора женского расцвета. «Из взбитых сливок нежный шарф, Движенья сонно-благосклонны, Принцессы голос — мягче арф, И образ чувственной мадонны».

Николай, девятилетний ребенок, запанибрата общающийся со святыми. Благодаря его видению и письменным инструкциям, с картой курганов на Акоссовом валу, Кулаев ухватил Фортуну за косу и вот-вот затащит её в свою пещеру. И чувствовал прирожденный авантюрист — это только начало удивительного приключения.

Мария Фёдоровна сбросила с себя оцепенение груза полутора десятков веков и включила свое знаменитое гипноизлучение, принявшись расспрашивать Кулаева о раскопках. Ивана аж зашатало, но он держался: не мямлил, не терялся, отвечал бодро и четко.

Нагрянул он в Марфовку по его словам в поисках своих родных корней. Ибо, как не живет сорока без белого бока, так и без корней своих человеку одиноко. Сказавши эту двойную пословицу, Иван даже приосанился от своей лихости и продолжил заливаться соловьем. Четыре недели занял его путь в Таврическую губернию и после Сибири немудрено, что у моря ему понравилось. Прикупил он землицы, нанял мужиков дом копать, взобрались они на холм известняк рубить, а тут глядь — золото!

— Словно обухом по голове жмякнуло, — эмоционально признавался Кулаев, — вот он пёрст Господень. Может и нет родни у меня в Марфовке, но все равно не зря приехал. Сподобило меня найти сокровища бесценные для Отечества и семьи царской. А там и еще как сослужить смогу.

И Кулаев восторженно шмыгал носом, силясь сдержать простодушную улыбку победителя.

Вообще, весь вид его, несуразный из-за молодости, немного нелепый и провинциальный внушал доброе чувство надежности и доверия.

Черный сюртук, идеально ложившийся на фигуру, все же казался из-за детского лица молодого человека, без всяких складок и пухлых юношеских губ, каким-то неуклюжим. Ростом Кулаев вполне себе вышел наверх, а без купеческого пуза, вытянутая фигура его смотрелась нескладно. Глаза у Ивана выглядели бы беззащитно без густых, мохнатых бровей, но неукротимый огонек, горевший внутри них предупреждал — в обиду себя их обладатель не даст. Да, еще совсем юноша, но бойкий не по годам.

— Далеко пойдет, — оценил Химик, — если милиция бразильская вовремя не остановит.

— Меня другое интересует, — сказал Историк, — какого Станислава ему дадут. Только первая степень дает право на дворянство. Надо мамке-то намекнуть, что бы пролоббировала.

Ничего мамке намекать оказалось ненужным. В ходе беседы Мария Фёдоровна запустила пробный камень, хитро спросив о пожеланиях Кулаева за столь грандиозный дар.

— Ваше императорское высочество, матушка, Благоверная государыня цесаревна, — забормотал, рухнув на колени Кулаев, — не для наград же старался, не славы ради мёрз с лопатой, помыслы мои чисты, только бы цвела Россия под державным скипетром боговенчанной монархии.

— Нормально, — удивился Химик, — он сейчас серьезно в приступе любви к монархии бьется?

— Ога, — с удовольствием откликнулся Историк, — отрицательной селекции войн и революций еще не было. Человеческий материал, пожалуй, лучший. Даже немцы не так фанатичны. Революционеров, шедших в народ агитировать крестьян, последние частенько по щам расфасовывали, заслышав хулу на царя. Короче, прости нас Пётр\Катя, мы все пролюбили.

— Революционеры разве не правы были, — спросил Химик, — так жить нельзя.

— Нельзя, — эхом отозвался Историк, — и так нельзя, и этак нельзя. Ни к чему, никогда Россия не готова, на компромиссы в обществе неспособна, на самоограничения власти — ха-ха, в элите (раньше бы сказали — интеллигенции) вечно говнари какие-то на которых кирпича жалко. А потом тут штыками люстрируют и начинают заново. Надоело же, ты думаешь, что я такой злой?

— Вакцина от злости не твоя — вот ты и бесишься, — ушел от разговора Химик.

Мария Фёдоровна мило улыбнулась Ивану Васильевичу в ответ на его страстную речь и заметила, что его деяние достойно награды независимо от помыслов, но пока Наследника нет в столице, Кулаеву стоить остаться в Санкт-Петербурге погостить.

Нормально, — приободрился Историк, — пробьют дворянство Кулаеву. В общем, первая степень Станислава достаточно редкое, после 1845 года, награждение. Чехову, например, третью дали в свое время.

К столу подошел обер-церемониймейстер барон Корф и это было знаком, что аудиенция заканчивается. Николай, без особого труда, выбил разрешение на чертежирование путешествий Кулаева якобы для урока географии у АПешечки и немедленно смылся под этим предлогом вместе с камердинером и купцом в свою комнату.

— Радциг, будь любезен, пару чашечек кофе принеси, пожалуйста нам с Иваном Васильевичем, — попросил Николай камердинера, оказавшись в своей комнате.

Радциг понятливо наклонил породистую голову. Он телепатически угадывал даже не интонации, но подсознательные мысли царевича. Будьте уверены, с кофе особо торопиться он не станет.

Оставшись наедине с Кулаевым Николай решительно махнул рукой на стол, сел и раскрыв тетрадь, строго поглядел на смутившегося Ивана Васильевича. Помедлив самую малость, от шока, Кулаев сел напротив Николая.

— Добрая речь, что в избе теплая печь, — улыбнулся уголками губ Николай, — у нас с вами, Иван Васильевич, времени не так много, а понять вы должны успеть многое. Высочествовать не надо, обращайтесь Николай Александрович — так короче. Скорее всего, вас мучает множество вопросов ко мне, но задавать вы их не имеет права. Так вот, я даю вам возможность задать мне три вопроса и отвечу вам честно. Вы должны знать, что будущий Наследник и когда-то Государь из себя представляет.

Иван Кулаев разлепил пересохшие губы.

— Каково это, Николай Александрович — спросил он робко, — видеть послания и общаться со святым?

Николай выдержал паузу.

— Интересно, странно, необычно, волнующе, — перечислил он, — от Великого старца исходит тепло и благодать. Сергий Радонежский видит наперед будущее и страдает за него в великих опасениях, что не справится с переменами Земля Русская. Потому и является ко мне. И обучает разным премудростям. Когда я с ним говорю, мне кажется нет ни стен, ни крыш и само небо отверстое смотрит на меня. Дальше.

Иван Васильевич моргнул.

— Почему вы, Николай Александрович, такой взрослый, — осторожно справился Кулаев, — вы совсем непохожи на обычного ребенка.

— Потому что я необычный ребенок, — пожал плечами Николай. — Мне только исполнилось девять как мой отец уехал на войну. Через несколько месяцев оттуда, в гробу, привезли моего дядю, принца Лейхтенбергского. И я понял, самое время взрослеть. Иначе со следующей войны могут привезти меня. Я постоянно учусь, самосовершенствуюсь, вскоре выйдет моя графическая теория функциональных зависимостей.

В глазах Ивана Васильевича проявилась непонимание и Николай закруглил речь.

— Последний вопрос, — предупредил он.

— Сейчас он спросит «почему я?», — спрогнозировал Историк, — или насколько опасно будет следующее задание.

— Он уже просчитал это, — не согласился Химик, — ты слишком самоуверен.

Кулаев избежал банальностей. Он поглядел на Николая, вдруг взволновался, порвался упасть на колени, но царевич придержал его стремление.

— Николай Александрович, насколько важно то, что мне поручено будет сделать для России? — справился он, блестя тревожно глазами.

— Это очень хороший вопрос, — медленно протянул Николай, — если я скажу, что в конечном итоге, лет через десять-пятнадцать, твое дело спасет миллионы жизней. Будет ли это достаточным основанием рисковать собой и проживать каждый день как последний. Гробить здоровье и надрываться над каждой копейкой? Ты нужен мне живым и здоровым Иван Васильевич, с ясной головой и трезвым умом. Я понимаю тебя гложет память. Но хочешь ли ты спасти миллионы русских жизней?

— Да, Николай Александрович, — твердо отвечал Кулаев.

— Потому что придется сделать почти тоже самое, что твой отец, — продолжал безжалостно Николай, — то, отчего твое сердце жжет вина. Пусть и не каждый день.

— Вы и это знаете? — спросил побледневший Кулаев.

— Не я, — отверг его слова Николай, — там. И он показал жестом на небо. — Но возрадуйся, это твой шанс искупить вину отца.