Алексей Богородников – Властелин бумажек и промокашек (страница 23)

Мария Фёдоровна умудрялась подшучивать над обеими фрейлинами за раз. У Александра, в будущем Третьего, на службе состоял молодцеватый адъютант, князь, штабс-ротмистр Владимир с тройной фамилией Оболенский-Нелединский-Мелецкий. Лукаво поглядывая на вспыхивающую Апраксину, неравнодушную к щеголеватому адьютанту, и Куракину цесаревна нехитро забавлялась, что княжной быть хорошо, а княжной с тройной фамилией еще лучше.

Жорик не разменивался на мелочи. Высунув язык, он с усердием малевал свой автограф для челяди. Володька, исполненный сознанием высокого долга, резал бумагу словно рождественский торт: неистово и тщательно. Апешечка умиротворенно мурлыкала, приголубливая карандашами открытку. Радциг летал на крыльях преданности, словно заправский чемпион по фрисби, таская вазочки с карандашами для царственной семьи.

— У нас тут своя атмосфера, — хотелось высказаться Николаю, но он благоразумно молчал, наслаждаясь минутами счастья.

Аха, — влез Химик, — сравнил Радцига с псом, я такой санкции не давал.

Поговори мне еще тут, — пригрозил Историк, — тут, тут и вот тут, где галочка.

7 

Сервизная Аничкова дворца представляла собой двухэтажное здание в виде подковы, пристроенное позже Карлом Росси к основному зданию. Второй и первый этажи были соединены с главным корпусом, но если через второй лакеи поднимались с едой, предназначенной для царственной семьи, то проход на первый этаж служил челяди пропуском в большой зал для приема пищи. Именно у входа в зал, за столиком с кумачовой скатертью раздобытый Радцигом, расположились ребята, встречая заходящих на ужин слуг открыткой и добрым словом в честь взятия Плевны.

— Прямо прием в монархомол, — язвил Историк, — не хватает бюста Александра Второго и черно-желто-белого штандарта.

— И лозунга, — засуетился Химик, — политического лозунга со смыслом! Хватит турфирмам набивать кассу — монархия поможет отдохнуть в Турции трудящемуся классу!

— Смех — смехом, — сказал отхохотавший Историк, — но в свидетельствах современников русско-турецкой войны: врача Боткина, полковника Газенкампфа, писателя Амфитеатрова, художника Верещагина мы видим, как удивлялись русские воины, вчерашние крестьяне, богатству болгарского стопанина. И вот эта бесконечная, неумелая война, в то время как у нас самих в хозяйстве неладно, какое-то родовое проклятие России.

Вся церемония заключалась в благолепной, коротенькой речи Николая, затем Жорик доставал из стопки, лежащей под охраной Володьки, открытку и вручал её человеку. Некоторые чересчур сознательные подданные все порывались целовать руку царевичу, но Николай попытки пресекал, ласково предлагая не задерживать мероприятие.

— Вот и Хоменко, — среагировал первым Химик, как более сосредоточенный на обстановке, пока Историк занимался очередным служкой.

— Приваландал аспид, — подделался под простонародный говорок Историк, — скоро будем стричь под гребенку.

Хоменко получив свою открытку расцвел, подкрутил ус и распылился к любви к царствующему дому. Борода его мелко тряслась, нос преданно раздувался в такт речи, щеки неистово алели, но глаза смотрели цепко и внимательно, словно у дилера на Новый Год с невыполненным планом.

Что в мешке у Санты? — обозвал этот взгляд Химик, — антидепрессанты!

— Была бы голова — отрастет и борода, — милостиво согласился Николай универсальной поговоркой с вышеизложенной речью пристава и махнул неопределенно рукой.

Хоменко сменил следующий служитель Аничкова дворца. Наградив открытками для верности еще двоих человек Николай, — заметив краем глаза, как Хоменко присел за столик и предался гастрономическому эпикурейству — решился.

— Николай Александрович, выручай, мне необходима ретирада, — безапелляционно заявил царевич камердинеру. — Жорик, заменяешь меня, толкаешь коротенькую речь. Радциг, ты вручаешь открытку. Володька, как и прежде, стережет наши бесценные письмена. Я — скоренько!

С этими словами Николай размеренными шагами устремился к дверям.

Операцию «Фляжка, опий, много бабла» прошу считать открытой, — анонсировал Историк. Химик начал про себя отчет.

Опоздавшие тянутся ко входу в столовую. Таких осталось несколько человек. Николая они встречают приветственными «ваше высочество, позвольте выразить…», но Николай с улыбкой отмахивается, показывая что некогда и ускоряет шаг.

Поворот. Здание дворца буквой «Н» и хоромы Хоменко находятся на противоположной перекладине буквы от столовой. Удобное место и лифта рядом нет, не шумно. Николай оглядывается — пусто. Замирает — тихо. Вытаскивает из кармана отмычку — не подведите родные.

Вороток входит бесшумно и упирается. Гвоздь начинает цеплять пластины. Несколько подходов. Первая пластина отходит, а мундирчик Николая можно уже выжимать.

— Зато ступора нет, — говорит Химик — со страха потеет, адреналиновый гипергидроз. Ничего и он пройдет с такими приключениями быстро.

Вторая пластина щелкает, и Николай быстро поворачивает ручку. Есть! Он в квартире Хоменко. Нисколько не интересуясь обстановкой Николай, первым дело осматривает гостиную. Вот гардеробный шкафчик — то что нужно. Вот шинель господина пристава, вот и фляжка во внутреннем кармане — один в один с его, «волшебной».

Николай взвешивает на руках обе. Хм, разница не чувствуется. Можно не переливать свою, полную — приводя к стандарту объема хоменковской фляжки. Все оказывается гораздо проще чем ожидалось. Николай подменяет фляжки, засовывает хоменковскую за голенище, приправляет штаниной, подходит к двери. прислушивается — тихо.

Он выскальзывает в коридор, словно мыло из рук пьяной барышни. Проделывает обратную процедуру запирания замка.

— Сколько? — спрашивает Историк у Химика.

— Три минуты, — отвечает тот, — как у Чукувера, но у того квартира рядом с игровой, а тут через весь дворец идти. Бежим обратно?

Николай летит стрелой: легко и свободно. Как там у классика — в такое время жаль, что я не родился бабочкой. Парадной вход во дворец — половина пути. Еще немного и Николай, остановившись и отдышавшись, поворачивает направо и входит в зал.

А неврученные открытки еще остались. В очереди к столику три человека. Жорик что-то смешно пищит, а Радциг подает открытку. Николая он уже заметил и шепчет на ухо Жорику, тот жалобно смотрит на брата — доколе?

— Горжусь тобой, — показывает Николай на пальцах и спешит к столу.

— А неплохо все прошло, — обращается Историк к Химику, — и аутентичненько так. Худояров очень помог. Вообще, даже скульптор коняшек на мосту Клодт, помогал открытки царской семье для рождественской лотореи расписывать в свое время.

— Немного не по себе, — признался Химик, — с этой фляжкой и миллионами, чувствую себя в каком-то триллере.

— Жизнь в России сплошное кино, — отзывается Историк, — а в этом веке оно еще и короткометражное. Второй вариант отъема денег у Хоменко понравился бы тебе еще меньше.

— Какой вариант? — не понимает Химик.

— Тот самый из поговорки, — отвечает Историк, — стукни по голове молотом, не отзовется ль золотом.

Часов у Николая в комнате нет. Приходится полагаться на внутреннее чувство. Фляжка, очищенная от анисовой водки, наполнена чаем с лаймом. Это Николай, заранее, попросил стакан чая и орехи принести Радцига, и теперь перелитый чай плескается в фляжке, а в кармане шелушится, теряя верхний слой, арахис.

Николай стоит у окна. Все готово для самого важного пока шага в этой жизни.

— Чувствую себя агентом ноль ноль семь, — замечает Историк.

— Не соглашусь, — возражает Химик — скорее, тогда агент ноль запятая три, учитывая емкость фляжки.

Николай мягко улыбается. Предстоящая ночь изменит все.

Ранец, в нем: фляжка, гвоздодёр, спички. Набор начинающего взломщика. Этой стране нужен новый герой. Он уже пришел, вот храбрец, стоит у порога. Фигура его невзрачна, мала, но разве имеет размеры добродетель? Герой нашинкует справедливость дольками и отмерит каждому.

«Алексей Александрович, Государь приказал передать свои сожаления, что не может приказать расстрелять вас за ближайшим сараем. Ваше дело рассмотрит Главный военный суд».

«Александр Агеевич, учитывая ваше физическое состояние и преклонный возраст суд постановляет освободить вас от каторжных работ по сооружению Беломор-канала. Вы будете валять валенки в тюремном пошивочном цехе до истечения срока вашего наказания».

«Дмитрий Иванович, позвольте сразу вам сказать: граф Дмитрий Толстой мудак, а вы гений. Мне очень жаль, что я не могу позволить отправить его подопытным экземпляром для студентов Императорской военно-медицинской академии. Но у вас в настоящем будет свой университет, а у него заведование школой деревеньки Маково, за пределы которой ему запрещено выезжать.»

Герой выйдет на бой, без тени сомнений, через тысячи «не могу», под улюлюканье и вой, с открытым забралом. Он наполнит смыслом бесцветную жизнь и сорвет покровы с тёмного царства. Бунтарь и вождь, простец и уникум — он выжжет конюшни вместе с навозом и стойлом, а «афинские вечера» превратит в русский пилоксинг по утрам.

— А потом придет домой и сделает математику, — прервал этот поток мечтаний Химик.

— Ээх, — признался Историк, — заносит. Жила-цвела святая Русь и две копейки стоил гусь. А на деле все гораздо хуже.

Николай подошел к двери, приложил ухо к замочной скважине. Тишина — основа многих финансовых состояний. Он тихонько притворил дверь и огляделся. Ряд ламп, освещающих с наступлением темноты дворец был притушен. На весь коридор оставили две, заливавшие тусклым светом лепнину стен и ковровую дорожку неподалеку от себя. Времени — часов двенадцать ночи. Пора.