Алексей Бобровников – Крайности Грузии. В поисках сокровищ Страны волков (страница 6)
Но ничего не происходит. Выражение лица говорящего меняется, воинственный трепет как будто сдуло ветром.
«Пи…ц», – произносит он по-русски – первое знакомое слово из лексикона жителей постсоветского пространства; слово, передающее беспомощность и безнадежность.
«Пи…ц», – и грузин опускает руки.
Значит, не было мести или атаки. Видимо, один собеседник излагал другому цепь событий, которая привела его к состоянию, описанному вышеозначенным словцом.
Снова все спокойно, посетители за соседним столиком заказали полироль – крепкое, но довольно вкусное пиво местной пивоварни.
Я смотрю на реку сквозь маленькие отверстия в полу.
В половодье, когда река поднимется на несколько метров, вода не разрушит это заведение, а лишь слегка подтопит его.
Это одна из причин, почему столовая в Цалке существует дольше, чем некоторые дворцы, построенные у бурных рек.
По настоятельной рекомендации моего нового знакомого мы заказываем рыбу рябушка. Это удивительно вкусная маленькая рыбешка (никто из местных жителей не смог вспомнить, как она называется по-грузински), которую можно есть вместе с хвостами и головами.
Горячая, хрустящая рябушка и холодные, остуженные в родниковой воде пиво или лимонад – идеальный завтрак, и я с таким рвением принялся за него, что чуть не откусил себе пальцы.
«А еще тут большие кобри», – сказал мой визави.
«Большие? Насколько большие?» – спросил я, стараясь не выдать тревоги.
Я наслышан о змеях, которые довольно часто встречаются в Грузии в летние месяцы, и меня неоднократно предупреждали о необходимости запастись «антигюрзином», если соберусь отправиться на юг страны, в пустынные районы окрестностей монастыря Давид Гареджа.
Но кобры? Я впервые услышал о них.
«Кобри? Да, да, большие! Килограммов пять-шесть. И очень вкусные! Их тоже ловят в озере Цалка», – говорит мой новый знакомый.
Оказалось, что «кобри» по-грузински – карп.
Монахи и дьявол озера Паравани
Солнце уже клонилось к закату, когда я пересек границу Нижней Грузии и въехал в регион Самцхе-Джавахети.
Странно, но грузинские туристические компании, рекламирующие туры в Казбеги, Сванетию или на сбор урожая в долину Алазани, никогда не предлагают экскурсий по этому маршруту – в хорошую погоду дорога через перевал Тикматаши одна из самых красивых в Грузии.
Серпантин продолжался километров пятнадцать, и я разрешал себе отдыхать не перед подъемом, как раньше, а только перед спуском. Ведь что может быть приятнее, когда, только что тяжело тащившийся в гору, ты можешь, наконец, прижав колени к раме, насладиться плавным снижением, разгоняясь до сорока, а то и пятидесяти километров в час.
Добравшись до первых облаков, в лучах заходящего солнца напоминавших взбитый крем с толикой малинового варенья, я заметил впереди две странные фигуры.
Приблизившись на несколько оборотов педалей (так тяжело давался мне первый крутой подъем), разглядел двух всадников, которые, стоя в стременах, болтали о чем-то на языке, не похожем ни на одно из наречий, до сих пор слышанных мной в Грузии.
«Вы откуда?» – спросил я.
«Азербайджан», – ответил один из них, и тут же, как бы в подтверждение своих слов, поставил лошадь на дыбы. Через секунду оба пришпорили коней и скрылись в тумане.
Это было первое напоминание о том, что дорога пролегает очень близко к пограничным территориям. Регион Самцхе-Джавахети на протяжении нескольких веков принадлежал то иранцам, то туркам и вернулся в состав Грузии лишь в середине позапрошлого века.
Я медленно двигался в направлении, в котором скрылись всадники.
Проехав сквозь красочный туман, застилавший горизонт, я достиг верхней точки перевала Тикматаши. Оттуда открывалось озеро Паравани – самое большое высокогорное озеро страны, находящееся на высоте двух тысяч метров над уровнем моря.
Через несколько километров я обернулся.
Тучи, собравшиеся над озером, закрыли собой горы, оставив лишь два просвета в форме светящихся глаз. Красные блики, подчеркивая край озера, сделали его похожим на разинутый в молчаливом крике рот.
Если бы Фрэнсис Форд Коппола, снимавший «Дракулу», оказался сейчас здесь, он бы непременно использовал кадры этого заката, переместив озеро Паравани в демоническую Трансильванию.
У самой кромки воды мерцали огоньки. Сначала они напомнили мне фары движущейся по дороге машины, но потом стало ясно, что это поселок.
Упоминание об этих местах встречалось мне в газете «Закавказский вестник» в связи с рыбным промыслом. Еще в XIX веке Паравани было знаменито рыбой, которую доставляли в Тифлис. Однако в материале журналиста не говорилось ни слова о драматических событиях, происходивших там.
В XIX веке деревня Родионовка была населена духоборцами – представителями секты, которые, как и английские квакеры, отрицали посредников между человеком и Создателем и отказывались принимать любые виды присяги. За это (и многое другое, называемое ересью) их изгнали из России, объявив впоследствии чуть ли не сатанистами.
Сначала они бежали на Кавказ, где многие поселились в регионе Джавахети, в том числе и на озере Паравани, но в 1887 году, когда всеобщая воинская повинность была объявлена и здесь, жители Родионовки сложили в кучу, облили керосином и сожгли все имевшееся у них оружие. Через несколько лет из порта Батуми на корабле «Лейк Гурон» они отправились в Канаду.
Часть средств на их исход предоставил Лев Толстой, выделивший на эти цели гонорар, полученный за роман «Воскресение». Так духоборцы навсегда покинули континент, оставив в память о себе лишь груду обугленных ружей и несколько сот единомышленников, рассеявшихся по стране.
В те дни, когда из Батуми отплывал «Лейк Гурон» с духоборцами на борту, в Тифлисе пропал человек, исчезновение которого на протяжении многих лет стало главной темой пересудов здешнего светского общества.
Этим человеком был Иванэ Мачабели, князь и потомственный правитель нынешней Осетии, некогда носившей название Самачабло, что значит «Место Мачабели».
Помимо принадлежности к владетельному роду, Иванэ Мачабели, наравне с Ильей Чавчавадзе, считался лучшим в истории Грузии переводчиком Шекспира.
По просьбе Льва Толстого князь, сочувствовавший духоборцам, должен был сопровождать их до трапа корабля «Лейк Гурон», отправлявшегося в Канаду.
Незадолго до начала своей миссии Мачабели заподозрил свою жену в измене.
На следующий день после командировки в Батуми князь исчез.
Долгое время считалось, что он погиб на тайной дуэли или покончил с собой в какой-то отдаленной местности, не оставив даже записки[1].
Грузины до сих рассказывают эту историю шепотом и краснея: каждый рассказчик чувствует, что раскрывает пикантную тайну. Спустя почти двести лет фамилию обидчика – еще одного выдающегося грузина – мне раскрыли, лишь заручившись клятвой никогда не публиковать горькую правду.
Только спустя много лет выяснилось, что Иванэ Мачабели покинул Грузию на борту того самого корабля, на котором отплыли духоборцы, несогласные с политикой царя и самим государственным устройством, обязывавшем мирных людей брать в руки оружие, руководствуясь кем-то придуманными законами.
Молитва
Хриплый голос читает страстно, тяжело; читает нутром. Молитва звучит по-восточному вязко.
Христианская вера здесь иррациональнее и сильнее, чем где бы то ни было; здесь она иступленная и сильная, как самый фундаментальный ислам.
Хрипящий, рычащий, с придыханием грузинский язык, на котором читают молитвы, напомнил мне язык исламских сур.
Монахи перебирают четки, сдавливая их между пальцев, как сжимают в руке последний патрон.
В молитве каждого есть подтекст, о котором я никогда не решусь спросить. Один читает, едва шевеля губами и прижавшись к стене, как будто опасаясь потерять равновесие. Другой молится со слезами на глазах, сжав зубами костяшки пальцев.
Он не знает, что на него смотрят. Впрочем, ему наверняка все равно: под новым, христианским, именем никто никогда не узнает ни его самого, ни имени демона, с которым он борется.
И пусть самые авторитетные историки причисляют Грузию кто к Европе, кто к Средней Азии, для меня она – не что иное, как чудесным образом сохранивший христианство кусочек Ближнего Востока.
То ли ветки лозы, связанные вместе, то ли рукоятка двуручного рыцарского меча? Крест святой Нино всегда казался мне символом веры довольно неоднозначным.
К обители на берегу озера Паравани добрался уже в темноте – простуженный от холодного высокогорного воздуха, в котором пролетали крохотные снежинки.
Прежде чем быть допущенным в монастырь, предстояло преодолеть испытание на соответствие нормам приличий.
«У тебя есть штаны?» – спросил вышедший на крыльцо настоятель, глядевший с сомнением. (Впопыхах я действительно забыл переодеться и походил в своем велосипедном трико на артиста балета, отбившегося от труппы.)
«Разумеется!» – торжествующе воскликнул я, извлекая из переметной сумки брюки-дождевик.
Настоятель удовлетворенно кивнул.
«А ты случайно не католик?» – спросил он, пока я переодевался.
Я на секунду заколебался. Но ничего внутри не стало протестовать, когда я ответил отрицательно.
«Хорошо», – ответил настоятель и жестом пригласил войти.
В тот вечер ужин состоял из жареных озерных рыбок, свежего грузинского хлеба, испеченного монахинями из обители неподалеку, кисловатого соуса ткемали, приготовленного из зеленой алычи, лимонного сока и еще каких-то специй.