Алексей Биргер – Заклятие слов (страница 4)
Вот так я размышлял, время от времени возвращаясь к рабочему столу, и где-то около половины десятого я решил последовать совету Олега Чухонцева, что делать, когда не идут стихи:
Вот я и спустился на лифте, и, перед тем, как выйти во двор и пройти к пивному ларьку, а потом устроиться под пышными кустами сирени, проверил почтовый ящик.
В почтовом ящике я и обнаружил то письмо, с которого начал рассказ.
Я сразу же его открыл. Меня удивило, что письмо пришло на мой домашний адрес, а не в редакцию, но все быстро объяснилось.
«…Я решилась написать вам, хоть вы, наверно, меня и не помните. Когда много лет назад вы были в нашем городе с комиссией из Москвы, то заключительное обсуждение нашего кукольного театра проходило в актовом зале нашей библиотеки. Я вас запомнила как потому, что ваше выступление касалось самых конкретных вещей, так и по истории с военными книгами. Сейчас мне трудно представить, что молодой специалист по театральным технологиям стал писателем, работающим со словом, а не с более ощутимыми материалами, но, впрочем, задним числом мне видится в этом своя логика. По старым записным книжкам я нашла адрес, который вы тогда оставили (надеюсь, он не изменился) и обращаюсь к вам с просьбой. Поскольку средства на закупку новых книг нам выделяют просто смешные, то не могли бы вы прислать какие-нибудь свои книги, и, может быть, книги других авторов, с которыми вам удастся договориться. Детская и подростковая литература в большом дефиците. А если бы вы приехали выступить перед читателями, то было бы совсем здорово. Заплатить мы вам не сможем, но, кто знает, вдруг вам будет просто приятно, или, по крайней мере, интересно, навестить город, в котором вы бывали когда-то, и поглядеть, как он изменился.
Увлекшись чтением письма, я забыл об опасности, которая подстерегала всех жильцов нашего подъезда на входе и на выходе. Лето, как я сказал, было безумно жаркое, убийственное лето. Уже горели вокруг Москвы леса и торфяники, как это было однажды, много лет назад, и горьковатый запах дыма можно было различить и на окраинах столицы, а иногда он и в центре улавливался, при горячем и сухом, совсем не освежающем, шевелении воздуха. Дуновением я это шевеление не взялся бы назвать.
С ума сходили все, и люди, и животные. И только этим я могу объяснить поведение одной вороны — она попросту спятила. Вот уже четвертый день она дежурила на высокой ветке клена метрах в десяти от подъезда и, стоило кому-нибудь подойти к его дверям или выйти из дверей, как она с пронзительным злобным карканьем неслась на этого человека, стараясь или клюнуть в голову, или цапнуть костистыми лапами или, по крайней мере, ударить крыльями — и, заложив крутой вираж, возвращалась на свою ветку.
Двух старушек она чуть не до инфаркта довела, да и жильцы помоложе с опаской поглядывали, когда выходили на улицу, готовые или голову пригнуть или попробовать поймать ворону резким движением за лапы и свернуть наконец башку поганой птице. Шли разговоры о том, чтобы позвать участкового и пусть он ее подстрелит, она ж и на детей, гадина, кидается, и никакого житья от нее нет.
Никто не мог понять, почему ворона именно наш подъезд избрала для нападений. Может, кто-то из мальчишек, в нашем подъезде живущих, ее вороненка подбил? Может, ее еще как-то обидели? Но мне думалось, повторяю, что у вороны приключился тепловой удар, после чего в ее вороньих мозгах произошло короткое замыкание. По Чехову: «У него было разжижение мозга, и мозг в уши вытек». Ну, а как мозг вытек, так она и пошла войной на ту часть мира, которая оказалась ближе всего.
Как бы то ни было, ее, я думаю, и впрямь настигла бы почетная, хотя и безвременная смерть от пули участкового, если бы не вмешались совсем иные силы.
Я уже сказал, что, читая письмо, я отвлекся от окружающего мира и забыл о вороне. Очнулся я только тогда, когда ворона, бешено каркая, сорвалась со своей ветки и неслась на меня, растопырив когти и вскинув голову так, чтобы сподручней было наносить удар мощным клювом.
Я уже не успевал от нее заслониться… Да я и дернуться не успел, когда откуда-то сверху на ворону обрушилась черная тень, настолько огромная, что наша психованная птица, крупный представитель своей породы, с размахом крыльев сантиметров в пятьдесят, а то и поболее, показалась маленькой и жалкой.
Она успела только хрипло и жалобно вскрикнуть, когда эта черная тень, оказавшаяся роскошным черным вороном, обрушила на нее всю свою ярость. Какое-то время в воздух летели пух и перья, потом ворона то ли сама вырвалась, то ли черный ворон ее отпустил, но ворона, кувыркаясь в воздухе, метнулась за угол дома и исчезла. Исчезла навеки. Не знаю, может, она перенесла свои атакующие действия в другой квартал или на другую сторону Яузы, а может, крепкая взбучка исцелила ее от временного безумия, но мы от нее избавились.
Точно так же исчез и черный ворон, взмыв вертикально в воздух и растаяв в безоблачном небе.
Одна из наших соседок, гулявшая с маленькой лохматой собачкой, вздохнула с облегчением:
— Слава Богу, наказал он эту уродину… Вы-то как?
— Не пострадал, — ответил я. — Не успел.
— Здорово ее этот ворон шуганул, — сказала соседка. — Теперь не вернется.
— Интересно, откуда тут взялся настоящий черный ворон, — сказал я. — Лет десять в Москве их не видел.
— Прилетел откуда-то, — пожала плечами соседка. — Кстати, когда я Муську выводила гулять, он сидел у нас в подъезде, на почтовых ящиках. Через открытое окно лестничной площадки влетел, точно, потому что через это окно и улетел, когда я его окликнула. Я подумала, что он ручной, может, и говорящий. Да вполне возможно, он ручной и есть.
— А как вы его окликнули? — поинтересовался я.
— Карлушей позвала его, как же иначе…
Я кивнул и направился дальше.
Дома я еще раз перечитал письмо, отложил его и задумался. А в самом деле, почему бы не поехать? Жара в городе адская. Жизнь замерла, и срочных дел нет, которые бы меня держали. Город Квашинск мне памятен и мил. Интересно поглядеть, как он выглядит теперь, в новую эпоху.
Что мне надо? Дать телеграмму, чтобы меня встречали, только и всего.
Я прогулялся на вокзал, взял билет, оттуда прошел дальше, до почты. Взял бланк телеграммы, написал, каким поездом и какого числа прибываю, извлек конверт, чтобы обратный адрес на конверте переписать на бланк…
Тогда-то, переписывая адрес, я и обратил внимание на некоторые странности, которые сначала моего внимания не привлекли. Конверт — он и есть конверт, не очень-то его разглядываешь, если только интересной марки на нем не наклеено. А марка была самая обыкновенная. Но вот что было необычного — марка не была погашена почтовым штемпелем. Я поискал штемпель на одной стороне конверта, на другой — да, с обратной стороны оттиск имелся, очень слабый. Точнее, два оттиска, штемпелюют-то всегда в городе отправки письма и в городе его получения. Так вот, и штемпель почты Квашинска, и штемпель почты Москвы были еле различимы, будто работники почты, разомлев от жары, едва-едва коснулись конверта своими молоточками, и даже внимания не обратили, что ставят печати не в том месте, где положено, и марка остается непогашенной.
А вместе, эти два штемпеля напоминали смутный оттиск лапы огромной хищной птицы. Черный ворон вполне мог оставить такой отпечаток, если бы случайно ступил на конверт.
Я встряхнул головой и постарался сосредоточиться. Буквы и цифры были почти неразличимы, но, в конце концов, я разобрал — или убедил себя, что разобрал — нечто похожее на «Квашинск» и «Москва», и буквы шли по кругу, как положено. Дату отправки и дату получения я разобрать не мог. Если дата получения мерещилась сколько-то соответствующей действительности — в смутные размытые очертания легко подставлялось «девятое июля», сегодняшнее число — то дата отправки, когда я пытался подобрать слова и цифры, которые соответствовали бы смутным обрывающимся закорючкам, железно читалась как «третьего августа». Чего, конечно, быть не могло.
Махнув рукой на бесплодные попытки разобрать надписи на штемпелях, я переписал на бланк телеграммы адрес библиотеки, в графе «кому» аккуратно вывел «Жаровой Татьяне Валентиновне» и отправил телеграмму.
И вот, через неделю, я ехал в скором поезде. Закинул свои вещички в купе (основным грузом были два ящика из-под бананов с детскими книгами, как следует упакованные), прошел в вагон-ресторан и, сидя у окна, глядя на пробегающие мимо поля, леса и полустанки, припоминал «дела давно минувших дней».
Да, настала пора рассказать об обстоятельствах, при которых я познакомился с Квашинском.
В свое время я провел в том городе две недели, в составе делегации, группы или комиссии, называйте как хотите. В городе были очень неплохие театры, драматический и кукольный, которые кому-то оказались бельмом на глазу. И стоило драматическому театру получить особую премию Всесоюзного смотра, а кукольному — поставить очень задорный спектакль, «Голого короля», который и в центральной прессе вызвал множество откликов, как тут же последовал, от «видных ученых и творческой интеллигенции города», донос прямо в отдел культуры ЦК, что спектакли развели сплошную антисоветчину, что не поддерживают местные кадры и местные таланты, отказываясь от постановок их произведений ради сомнительных экспериментов, и что в «Голом короле» вообще можно усмотреть прямую порнографию. Результат оказался совершенно неожиданным, прямо противоположным тому, на который рассчитывали авторы доноса. Время было странное, смутное, центральная власть считала нужным поддерживать «демократизацию и творческую инициативу» на местах, вот и сколотили группу, и отправили, с предписанием от отдела культуры ЦК защитить интересные и талантливые коллективы от вылазок местных ретроградов, а партийные власти города призвать бороться с проявлением таких пережитков прошлого, как перевод творческой дискуссии в план политических кляуз. Ну, мы и защитили, своими выступлениями, семинарами и обсуждениями.