Алексей Биргер – Заклятие слов (страница 12)
— При чем тут Маяковский? — изумился я.
— Я тоже сперва не понимала. Но все же решила перелистать книгу. И прямо ахнула! Вы помните то место, где Маяковский встречается с Блоком?
— Погодите!.. — я тоже начал понимать. — Он встречает «мертвого», в смысле, совершенно убитого горем и раздавленного, Блока, который сообщает, без всякого выражения: «Сожгли мою библиотеку!» Так?
— Совершенно верно. И обратите внимание на это совпадение: Блок говорит о сожженной библиотеке, а я разыскиваю библиотеку, составленную из якобы сожженных книг Новикова! Ладно, пошли дальше. Как называлось имение Блока, в котором разбушевавшиеся мужики сожгли его бесценную библиотеку?
— Шахматово.
— Точно, Шахматово. Я начинаю искать, что в те же годы могло быть издано о Шахматове. И ничего не нахожу. Проглядываю все еще раз. И обнаруживаю, что кто-то из моих предшественников просто ошибся, описался, заполняя каталожные карточки — написал «Ш
— Странно, как все замыкается на довольно ничтожной, давно забытой книге, — сказал я.
— Не замыкается, а отворяется через нее, — поправила меня Татьяна. — Она оказалась на пересечении мощнейших силовых линий, вот в чем дело. Сама по себе она может ничего не значить, но точка пересечения, на которую она указывает, значит очень много. А может быть, все дело в том, что именно через это произведение дошли до многих русских читателей, минуя цензурные препоны, те идеи Юнга, которые уже были известны «посвященным» и на которые, в числе прочих, и Новиков опирался, в своей просветительской деятельности. И пусть эти идеи были изложены вяло, косноязычно, многословно и уродливо — заряд, содержащийся в них, все равно сработал…
— Идеи Юнга, идеи Новикова… — пробормотал я. — Погодите, но, если сложить все вместе, да еще припомнить символику масонов и розенкрейцеров, а «розенкрейцер» и переводится как «приверженец, рыцарь креста из роз», то все указывает на «Розу и Крест» Блока? Получается, вам сигналили со всех сторон, что в «Розе и кресте» Блока кроется разгадка тайны исчезнувшей библиотеки? Вы это хотите сказать?
Она не успела ответить, потому что ворон, до того, казалось, совсем задремавший на руке Татьяны, вдруг встрепенулся и крикнул:
— Р-розенкр-райнц!
С безупречным, надо сказать, немецким произношением.
Мы помолчали, пока эхо вороньего крика, с минуту-другую отдававшееся под сводами хранилища, совсем не угасло, а потом Татьяна проговорила, глядя куда-то вдаль, словно мимо меня и забыв обо мне:
— Да… Если помните, в самом конце у Блока появляется образ «креста над вьюгой». Вот к этому «кресту над вьюгой» все и сводилось. И то, что Бертрана тянет к «рыцарю северных стран», Гаэтану, и то, что сюжет «Розы и креста» непосредственно связан с разгромом секты альбигойцев, которых многие считают одним из ответвлений розенкрейцеров и масонов, а то и предтечами масонов, передавшими масонам свои тайные знания, когда их стали выдавливать, сжигать на кострах, вырезать поголовно целыми городами и селами, не щадя ни женщин, ни грудных детей. Блок ведь цитирует слова папского легата, которого рыцари спросили, кого убивать, когда они возьмут альбигойский город Безье: «Режьте всех. Господь сумеет отличить своих от чужих.» Но и если отбросить все взаимопереплетенные намеки на нечто тайное, которое Блок имеет в виду, всю сложную символику и исторические отсылки… Надо просто вжиться в этот образ, «крест над вьюгой», зримо представить его, ощутить. Просто увидеть, и все… Меня этот образ преследовал — именно как образ, ничего более, он вставал передо мной, упругий ритм слов рисовал его, словно кисть живописца, и все сильнее было внутреннее ощущение, что за этим образом и кроется окончательная разгадка…
И она стала декламировать, медленно и размеренно, тем «пустым» голосом, которым сам Блок любил читать стихи, предоставляя слушателям окрашивать в различные эмоции четко доходящие до них слова (кто слышал немногие сохранившиеся записи Блока, тот живо вспомнит и представит):
Она резко оборвала чтение, потом сказала — все так же на меня не глядя:
— Вот так и я пошла в конце концов в эту снежную ночь!..
ДНЕВНИК САШИ КОРМЧЕВОЙ (3)
…Итак, завтра этот писатель приезжает. А мы за прошедшие дни такие горы в библиотеке перелопатили, просто ух! При этом, нам еще приходилось и, что называется, «следы заметать» — вести себя так, чтобы тетка Тася не поняла, что мы ищем и на что мы нацелены. Откуда мы знаем, что вокруг нас происходит? Вдруг тетке резко не понравилось бы, что мы суем нос в ее дела и пытаемся разобраться в происхождении ворона, и она начала бы нам мешать? Да и с самим Артуром надо было соблюдать осторожность. Мы уже поняли, что ему палец в рот (то есть, в клюв) не клади. Вот у нас постоянно и лежали на столах разные посторонние книжки, которыми мы прикрывали те, которые были нам действительно интересны.
Хотя без накладок не обошлось. Вот, скажем, я взяла несколько книг Уильяма Батлера Йейтса, чтобы почитать те стихи, которых еще не знаю, и вообще, поглядеть, что он там писал, кроме того, что мне так нравится. И надо ж было, чтобы тетка Тася проходила мимо нашего стола как раз тогда, когда у меня Йейтс был открыт на таком цикле стихов, который называется «Признания женщины»! Тетка просто озверела, сразу выхватила у меня книгу и сказала, что мне это еще рано читать. А я толком и заглянуть-то не успела, я как раз на этот цикл перелистнула, с «Плавания в Византию», о котором Бредбери тоже пишет, в «Вине из одуванчиков». Что, мол, его великий город,
А у нас именно та пора, если подумать, разгар лета, пора «вина из одуванчиков», даже в центре города она чувствуется, своими запахами и красками, и точно так же, как у Бредбери, ты чувствуешь, что это — пора чудес, что где-то рядом есть и «машина счастья», которая вдруг берет и превращается в машину горьких страданий, и «машина времени», и самое настоящее колдовство…
В общем, тетка выхватила у меня книгу и сказала, что мне это еще рано читать. Самое обидное, говорю, что я едва-то одним глазком на эти стихи взглянуть успела. Я еще попробовала поспорить с теткой Тасей, говорю ей, что пусть она МТВ включит, где некоторые группы такоо-ое изображают в своих видеоклипах и о такоо-ом поют, да и вообще практически в любую газету заглянет, даже в самую нормальную, какие там странички советов по интимной жизни, я уж не говорю хоть об этой московской знаменитой «Храм бесстыдства», которая на всех лотках лежит, хоть о некоторых наших местных… Так чего я такого страшного и недозволительного для себя могу узнать? Тетка малость задымилась и высказалась в том плане, что поэзия — это совсем другое, у нее есть особая сила воздействия, потому что она завораживает своей музыкой и действует на такие центры, до которых газеты и телевидение не добираются, что они там ни показывай, и тем более это касается Йейтса, у которого есть особая, магическая чувственность… Надо сказать, ее отповедь только больше меня раззадорила как-нибудь добраться все-таки до этих стихов. Все-таки, несколько строчек я прочла. То, что я увидела, немного изменило мое мнение о Йейтсе. Нет, женщин он понимал намного лучше, чем мне поначалу думалось. Хотя все равно он получается «кобель», как сказала бы моя бабушка.
И потом еще я сообразила, что ляпнула не по делу насчет «Храма бесстыдства», и кто меня за язык тянул, спрашивается? Ведь этот еженедельник бывший благоверный тетки Таси издает, насчет которого она, можно сказать, закрыла двери и память вычеркнула, хотя одно упоминание о всех этих газетенках, которые он сейчас издает, ее, по-моему, чуть не корчит, и неудивительно, что она так на меня вскинулась. Вот тебе и урок: думай, Саша, думай, прежде чем что-нибудь ляпнуть.
Ладно, с этим проехали. Главное, что все равно я узнала нечто новое и интересное. Оказывается, Йейтс пытался магию использовать, чтобы его стихи были совсем завораживающими, и верил в возможность впускать в себя память и мысли людей, которые очень далеко или давно умерли, и даже в возможность говорить, в особом трансе, на тех языках, которые человеку вроде бы неизвестны, он такое и в поэме описал, «Дар Гарун Аль-Рашида», а в примечаниях сказано, что его жена это, вроде бы, умела, она и на поэму его вдохновила.
И еще, оказывается, он был Великим Магистром ложи «Золотой Зари», и знал всякие ритуалы особые, и даже больше, он сумел проникнуть в тайну «магического круга», и подробно описал этот круг, что он такое и как им пользоваться, и можно вычислить что угодно, используя этот круг — или «колесо», как он его еще называл, даже время Страшного Суда и пришествия Антихриста. Он об этом и несколько стихотворений написал, о вращении колеса, и о том, что оно способно открывать и предсказывать, и одно из этих стихотворений так кончается: