Алексей Биргер – Властелин огня (страница 3)

- А когда таинственное наблюдалось? - спросил я.

Мезецкий вздохнул.

- Первый раз - аж в 1774 году, когда до нас добрались пос­ланцы от Пугачева во главе отряда в тысячу человек и велели срочно лить пушки в помощь крестьянскому царю. И ничего не получилось, не пошел из печей пушечный металл ... Глава отряда, выждав неделю, решил, что литейщики саботируют сознательно, и уже вздумал весь завод перевешать, но Бог миловал - подошел полк, посланный Суворовым, и после жаркого боя мятежников перевешали. Потом в 1850 году, пе­ред самой Севастопольской войной металл шел хрупкий и на разрыв непрочный, про пузыри не говорю. Мы к тому времени уже тигельный способ досконально освоили, и труды Аносо­ва все были опубликованы, и разработки Обухова и Ухациуса были доступны, а все равно будто заклинило ... Тогда говори­ ли, будто металл обиделся, что Николай 1 приказал ружья и пушки кирпичом чистить, да еще держать их полуспущенными, чтобы все громко звякало при исполнении артикула. Ну, это все у Лескова в «Левше» описано ... Потом случалось такое в самом конце XIX века, и в 1912 году, и в 28-м. А последний раз металл взбунтовался в 61-м году. И всегда была серьезная причина, идущая от людей, и получалось, что хоть трижды правильно металл выплавляй, а толку не будет, пока не поправишь людские дела. Те самые, которые, кажется, на металл и влиять-то никак не могут ... А еще был случай на моей памяти, задолго до 61-го года, когда решение нашлось, только было оно таким же необъяснимым, как и неудачи. Я тогда совсем пацаном был, меньше тебя, но ...

Дядя Коля осекся, будто не хотел сейчас вспоминать тот случай, которому был лично свидетелем.

Он всю историю нашего производства знает от и до и так умеет рассказывать о давних событиях, с такой доверительной интонацией, будто он сам в то время жил и лично все видел. Это, наверное, оттого, что он потомственный сталевар. У него и дед, и прадед, и совсем далекие предки лили металл, с само­го основания наших заводов.

Я спросил:

- Интересно, а почему для Пугачева металл не захотел идти? Пугачев, вроде, за народ воевал ...

- Воевать-то воевал, - сказал дядя Коля, - но наворотил таких зверств. Чуть что не по нему - пожалуй в «пеньковый галстук». А самое главное, - по мне, во всяком случае, - что

он не соображал по сути жизни. Зацепил по неразумию-то, чего зацеплять нельзя. Помнишь «Капитанскую дочку» Пушкина?

- В школе проходили, - сказал я.

- Там Пугачев рассказывает сказку про ворона и орла?

- Еще бы! Нас эту сказку заставляли разбирать, в чем, мол, ее главный смысл, и мы даже сочинение про нее писали.

- Ну и в чем ее главный смысл? - спросил дядя Коля.

- А в том, что жизнь надо прожить ярко, - ответил я. - Пугачев, значит, такую сказку рассказывает, что орел у ворона спросил, почему, мол, мы, орлы, живем всего по тридцать лет, а вы, вороны, по триста лет? А ворон и ответил, что вы, орлы, свежей кровью питаетесь, а мы, вороны, - мертвечиной. Переходи, орел, на мертвечину и триста лет жить будешь. Орел подумал и сказал - мол, не по мне это. Лучше, говорит, всего тридцать лет прожить, да зато вдоволь свежей крови напиться. Пугачев и завершает, что и я, мол, как тот орел ...

- То-то и оно, - сказал дядя Коля. - А если подумать, то тут получается большая неправда. Во-первых, орел не меньше во­рона падок на мертвечину. Во-вторых, и ворон за свежей кро­вью охотится. В-третьих, если припомнить, какие птицы жрут мертвечину, то окажется, что среди них есть и такие, которых люди считают «благородными» и «чистыми». Возьми хоть чаек. Все из себя белые и светлые, а если приглядеться - как наши городские голуби. Лесной голубь - это, может, другое дело, тут я не судья, не приглядывался к ним, а вот те голуби, что на помойках промышляют - они, спрашивается, чем жи­вут? Кстати, по драчливости, злобности и подлости городской голубь сто очков вперед даст и орлу, и ворону. И вообще, ворон - птица мудрая, в чем-то на человека похож. Мы ведь тоже не живьем свиней и телят поедаем. А «свежей кровью» жить ­ это означает, по сути, жить одним убийством. Какое уж тут благородство ...

Говоря все это, он продолжал смотреть на идущий металл.

- Ладно, лекции твои нам известны. Если ты такой умный, то скажи, чем мы-то сталь обижаем? - не без недовольства ввернул отец. - И как все можно исправить?

- Есть у меня одна догадка ... - проговорил Мезецкий. ­ Очень похоже на то, что старики рассказывали. И чему я в определенном смысле сам побывал свидетелем в малолетстве. Только ... догадкой этой я делиться пока не могу, слишком она вам покажется несуразной, вы меня сразу в маразматики определите, скажете - пора на пенсию, слюни пускать.

- А все-таки? - меня одолевало любопытство. - Я вам поверю, честное слово!

- Поверишь или нет, вопрос десятый, - сказал он. - Главное, я все равно пока ни единой приметы не вижу, что прав. Из тех примет, которые так или иначе должны промелькнуть. Я пока сужу по общему состоянию, так сказать, по тому ред­чайшему состоянию, о котором слышал от двоюродного деда. Да и он не по личным впечатлениям мне о нем рассказывал, а передавал рассказ еще более старого мастера.

- А что это за такое особое состояние? - спросил я.

- Ну, такое, когда марево над металлом кажется глухим, необычным, которого, вроде, по всем законам физики и химии быть не должно ...

- А приметы? - продолжал выпытывать я.

- Приметы броские, только ... только очень быстро все происходит, можно и проглядеть. Например, вдруг увидишь, как металл на долю секунды вздыбится крутой волной.

- Да как же это может быть? - не выдержал отец. - Не забивай парню голову всякой чушью!

- Вот видишь, я толком и не рассказал ничего, а ты уже объявляешь мои слова чушью, - усмехнулся Мезецкий.- Луч­ше помолчу.

Он кивнул сам себе, а отец сказал:

-Ладно, нам пора ... Через пятнадцать минут заканчивается наша смена. Заглянешь к нам Петьку с днем рождения поздравить?

- Как не заглянуть, коли приглашаете, - сказал Мезецкий.

Я знал, что родители сумели собрать просто отличный праздничный ужин, хотя с деньгами у нас, сами понимаете, напряг был огромный. В основном все свое, с собственного огородика. Этим больше бабушка с дедушкой занимались, закатывали банки самых разных салатов - и свекольный, и из помидоров и сладких перцев, и другие. В этом году мы еще закатали банок тридцать мяса долгого хранения, вроде тушенки, когда зарезали двух коз­лят. И с картошкой нам повезло, и с разными ягодами - варенья должно было хватить до весны, если не лопать его ложками. Бабушка очень здорово сладкие пирожки с вареньем печет - и с клубничным, и с вишневым, и с крыжовенным. Лучше любых тортов получается, хотя от торта я бы тоже не отказался.

Если поглядеть на наш домик на окраине, и не подумаешь, насколько нам трудно живется. И ухоженный он, и мебель есть чешская и румынская, и телевизор японский, и видео ... словом, полный набор. Все это было куплено, когда сталеваровские заработки отца были солидным,, когда еще лихорадить не начало, а товары в магазинах уже появились. Хотя и недолгим получилось это хорошее время, но ведь оно было! А если было однажды, то опять должно вернуться - так нам всем кажется.

Бабушка с дедушкой у нас в основном трудятся на огороде и по хозяйству. Мама им тоже помогает, особенно в последнее время, когда на почте, где она работает, делать, прямо скажем, нечего: писем и посылок почти не приходит, а подписка на газеты и журналы, как говорит мама, «еле теплится». Поэтому там, где раньше трудились трое, теперь достаточно одного. Вот они и подменяют друг друга, и пока кто-то сидит на почте, остальные спешат по своим огородам, чтобы побольше ус­петь. А кто живет в новых многоэтажках и огородов не имеет, те изобретают себе какой-нибудь другой приработок.

Главное, на почте хоть зарплату платят. Зарплата, конечно, с гулькин нос, но на хлеб, муку, соль и сахар вполне хватает, да еще и за электричество с телефоном вовремя заплатить, и мелкие дырки заткнуть ... Ну, и у бабушки с дедушкой пенсия есть, хотя и малюсенькая, но приходит довольно регулярно. Отцу-то по зарплате задолжали уже колоссальные суммы, и мы, конечно, надеялись, что заживем совсем иначе, когда ему начнут гасить долги и перебои с его работой кончатся.

Летом, в каникулы, я тоже помогал на огороде. И отец брался по выходным за лопату либо за молоток - картошку окучить, сарай подремонтировать или еще что сделать.

Вот так и живем.

А в тот вечер мы с отцом и с дядей Колей Мезецким вы­ шли на улицу и даже поежились. Мороз был ядреный, звезды крупные и будто пронзают холодом. Совсем забирает после жаркого мартеновского цеха, хотя одеты мы были тепло. Бабушка наша всю шерсть собирает, и козью, и с нашего пса. Он на ньюфаундленда смахивает, но явно не чистых кровей, а шерсть у него темная, густая и длинная. Кличка - Лохмач, она сразу придумалась. Бабушка шерсть с него мешками набирает. Потом она сама эту шерсть прядет, и козью тоже, и вяжет нам всем носки, варежки, свитера, шарфы - такие теплые - не передать! И хотя такая одежка толстая и немного колючая, но должен сказать, вполне красивая и даже стильная.

Я все это рассказываю к тому, что в шерсти домашней вязки замерзнуть сложно, но мы в тот вечер все равно по­чувствовали себя зябко, и было такое ощущение, что мороз еще усиливается.