Алексей Биргер – Тёмная ночь (страница 20)

Да, фотография оказалась подходящей — не очень четкой, и вполне могла сойти за фотографию самого Кирзача, сделанную несколько лет назад.

Звали неизвестного Василий Викторович Пушков. Год рождения — тысяча девятьсот девятнадцатый. Сойдет.

Имя Кирзачу ничего не говорило.

Теперь, с паспортом, к которому никакая милиция не придерется, он спокойно выберется из Москвы. Да он уже на окраине, всего-то осталось на электричку сесть и совсем исчезнуть в Подмосковье. У него есть двое суток, чтобы прийти в себя. В какой-нибудь деревне комнату у бабули снимет. Больше ни капли алкоголя, зато — побольше мяса. И отоспаться, нервы в порядок утрясти. Он все успеет, все сделает…

24

…- Вот так, — закончил полковник. — Трупы не сразу обнаружили и, в итоге, только через сутки экспертиза установила, что четверо в доме Файзулина были убиты из пистолета участкового инспектора Коврова, — Высик кивнул сам себе: все милицейское оружие отстреляно и занесено в картотеки, поэтому милицейский «ствол» быстро определишь. — То есть, Кирзач перебил засаду и ушел. Самого Балабола положил, не шутка. Теперь он, понимай, вооружен до зубов. И отлеживаться может где угодно. У одного из убитых, немного похожего на Кирзача, не было при себе паспорта. Тут мы с ворами договорились, скинули они нам информацию. Беспаспортным оказался некий Василий Викторович Пушков, девятнадцатого года рождения, в блатном мире — Волчок. Поэтому рассылаем ориентировки не только на Денисова, но и на Пушкова, ты тоже вот-вот получишь. Воры рвут и мечут, мечтают Кирзача на куски порезать, но мы предупредили их, чтобы к тебе не совались. Столько наших людей нагоним, что воровские засады могут только все спутать и к лишним конфликтам привести. Ну, они это понимают.

— Как участковый? — поинтересовался Высик.

— В больнице валяется, скотина, в реанимации. Состояние средней тяжести. Врачи говорят, жить будет. Григория Семыкина трясем, а что толку? Нашел собутыльника, готового на свои поить, и обрадовался, и во все его сказки поверил. Ладно, пусть посидит. Может, умнее станет. Одно интересно: Кирзач подбивал Семыкина взять его с собой, в ночную смену. Тут, сам понимаешь, какие выводы напрашиваются.

— Понимаю.

— В общем, завтра я сам подъеду. Готовься принимать дорогого гостя.

— Всегда вам рад, товарищ полковник.

— Не гуди, радоваться потом будем, когда все кончится.

И полковник повесил трубку.

Высик какое-то время задумчиво сидел у телефона, потом встал, одернул китель, подошел к окну.

— Завтра, значит… — пробормотал он. — Ну-ну.

За окном тяжеленный тягач вез бетонные блоки для новой пятиэтажки. А может, для комбината бытовых услуг, который строился на месте старого кладбища — того самого, по которому Высик некогда за вурдалаком гонялся.

Странное Высиком овладело состояние. Где-то на грани между усталостью и легкостью, оно было скорей похоже на безмятежность. Так ученый удовлетворенно вздыхает и опускается в кресло, когда после многих неудачных опытов наступает череда успешных, и оправдан труд многих лет, и сделано крупное открытие… И неважно, что потом это открытие может принести смерть тысячам и десяткам тысяч людей, важен миг свершения — тот миг, когда прикасаешься к самому краешку той истины, которая навеки останется сокровенной. Ньютон сравнивал себя с мальчиком, собирающим красивые камешки на берегу огромного океана. В какой-то момент любой ученый чувствует себя таким мальчиком. Да и любой человек.

И еще что-то было, кроме безмятежности. Может быть, тихое удивление, приходящее, когда человек осознает: ему откуда-то заранее сделалось известно, что и как будет. И такое тихое удивление больше сродни не безмятежности, а напряженности: нельзя без напряжения ожидать, и вправду ли сбудется твое предвидение.

Запереться дома, еще раз все продумать, чтобы при этом никакая сволочь другими делами не отвлекала…

Высик отвернулся от окна, прошел в кабинет Никанорова.

— Принимай командование, — сказал он. — Я сегодня паузу беру. А завтра к нам столько высокого начальства наедет, что только держись.

— Из-за Кирзача?

— Из-за него самого.

25

На следующий день, около полудня, Высик прошел к станции, тем маршрутом, по которому его вела во сне Мария, и странное у него при этом было чувство.

Накануне Высик провел остаток дня в своей комнате, запершись. Он пил крепкий чай с сахаром вприкуску, потягивал водочку, несколько раз разобрал и собрал свой «вальтер», основательно его почистив, смазав и проверив.

Если бы Высику сказали, что как раз в это время Кирзач, в доме глухой старушки, так же тщательно приводит в порядок собственное оружие, одним глазом при этом изучая полное расписание пригородных поездов на нужной ему ветке, Высик бы нисколько не удивился.

Спать Высик лег рано, а в шесть утра был уже на ногах. Марк Бернес должен был приехать к Петренко не раньше трех дня, но это не значило, что Кирзач не попробует подобраться к «Красному химику» пораньше. По всем законам жанра, суматоха должна была начаться чуть ли не с рассвета.

И Высик был прав. В семь утра полковник Переводов приехал и занял его кабинет. Как Высик и предвидел, он сделался не хозяином у себя самого. Многочисленные оперативники в штатском стали перекрывать все возможные точки подхода к «Красному химику», следуя указаниям Переводова, которые тот давал, сверяясь с крупномасштабной картой района. Разумеется, он то и дело советовался с Высиком, знающим здесь каждую кочку, но обращался он к Высику с интонацией совсем иной, чем в Москве. Здесь, во главе крупного штаба, он выдерживал тон генерала, требующего у адъютанта срочные разведданные.

Высик продолжал оставаться спокойным. У него появилось удивительное чувство времени, будто внутри него хронометр тикал. Он с точностью до секунды улавливал, каков ритм назревающих событий, и строил все свои движения, исходя из этого внутреннего расчета времени.

Около полудня он сказал полковнику:

— Я, пожалуй, прошвырнусь, погляжу, что и как. Тем более, я-то Кирзача в лицо знаю, а не только по фотографиям. По фотографиям обмануться можно, а личные впечатления не обманешь.

— Давай, — кивнул полковник.

Он получил от Высика все нужные сведения, и Высик пока был ему не нужен.

И Высик, как было сказано, пошел тем маршрутом, по которому тысячу раз проходил в реальности и один раз — во сне.

Он вышел к пыльной небольшой площади возле переезда, свернул к подсобке, в которую ее увлекала Мария, совершенно не удивился, увидев дверь подсобки открытой.

Потом он объяснит это себе так: проходя не раз и не два, он видел, что дверь подсобки всегда приоткрыта, но в памяти не удержал — из тех мелочей оказалось, которые откладываются на уровне подсознания, лишь порой всплывая во снах.

Его не удивило даже то, что в подсобке было большое пыльное зеркало. Об этом-то ему откуда знать? Впрочем, может быть, однажды он мимоходом заглянул в подсобку — чего это дверь приоткрыта, не балует ли кто — и, убедившись, что все в порядке, сразу забыл об этом случае.

Теперь он поглядел в зеркало, с глупым ощущением, что там сейчас силуэт Марии проплывет или Кирзач появится, потом достал «вальтер» и, встав у приоткрытой двери так, чтобы его не было видно с улицы, стал ждать.

Он почему-то был уверен, что никто его в этой подсобке не потревожит, что случайный работяга не влетит в него, перепугавшись насмерть, чтобы побежать и взахлеб рассказывать всем приятелям, что «там начальник с пистолетом торчит». И еще он был уверен, что Кирзач обязательно появится. Главное, его не пропустить.

Может, это было глупо, но он доверял своему сну, вот и все.

Время шло и шло, мерно тикая в его мозгу. Движение было не очень оживленным. Он опознал нескольких оперативников в штатском. Хорошо они прикидывались пассажирами, ждущими поезда, или бездельниками, соображающими на троих, совершенно сливались с фоном. Да, кадры у полковника Переводова были подобраны, что надо.

Но и они пропустили Кирзача. И сам Высик его чуть не пропустил.

Подошли одновременно две электрички, в Москву и из Москвы. Два потока сошедших с них пассажиров смешались, в разные стороны направляясь через железнодорожный переезд к своим домам. Из этой небольшой, минуты на две, толчеи, выделились разрозненные личности, бредущие через площадь кто куда: к автобусной остановке, на центральную улицу, к дачным поселкам. Внимание оперативников и Высика привлекли несколько лиц и фигур, но только не невзрачный папаша, кативший детскую коляску.

Вот он остановился, поправил одеяльце, пошел дальше, задумчиво и не спеша. В нижней сетке коляски — этаком поддоне — покоились авоська с несколькими банками тушенки и нехитрый огородный инвентарь: пружинный секатор, тяпка на короткой ручке, небольшая пила для обрезки веток.

«Чудак, — сперва подумал Высик. — Под конец лета совершенно новый инвентарь покупать — это как-то… Обычно весной покупают, если надо. И не в дефиците садовый инструмент, нет надобности хватать тогда, когда в магазине попадется… Впрочем, всякое бывает.»

И лишь затем его насторожило то, что инвентарь и впрямь СЛИШКОМ НОВЫЙ, прямо из магазина. Он пригляделся повнимательней — и в этой сгорбленной, втянувшей плечи фигуре под нелепой панамой стал различать знакомые очертания… Поля панамы отбрасывали тень на лицо, только усики и можно было разглядеть, но, если мысленно убрать усики…