7. Против отторжения нынешнего Царства (польского) с целью превращения его в ядро новой независимой Польши, даже и при содействии этому со стороны нескольких европейских государств, стал бы возражать не один просвещенный поляк, в убеждении, что благополучие народов может найти свое полное выражение лишь в составе больших политических тел и что, в частности, народ польский, славянский по племени должен разделить судьбы братского народа, который способен внести в жизнь обоих народов так много силы и благоденствия.
8. Надо, наконец, вспомнить, что первоначально Российская империя была лишь объединением нескольких славянских племен, которые приняли свое имя от пришедших Руссов (Russes), как нам это сообщает Нестерова летопись, и что ныне еще это все тот же политический союз, обнимающий две трети всего славянского племени, обладающий независимым существованием и на самом деле представляющий славянское начало во всей его неприкосновенности. В соединении с этим большим целым поляки не только не отрекутся от своей национальности, но таким образом они ее еще более укрепят, тогда как в разъединении они неизбежно попадут под влияние немцев, поглощающее воздействие которых значительная часть западных славян уже на самих себе испытала».
Из стихотворения «Ау!»
Голубоокая, младая,
Мой чернобровый ангел рая!
Ты, мной воспетая давно,
Еще в те дни, как пел я радость
И жизни праздничную сладость,
Искрокипучее чинно, —
Тебе привет мой издалеча,
От москворецких берегов
Туда, где звонких звоном веча
Моих пугалась ты стихов;
Где странно юность мной играла,
Где в одинокий мой приют
То заходил бессонный труд,
То ночь с гремушкой забегала!
Пестро, неправильно я жил!
. . . . . . .
Я здесь! – Да здравствует Москва!
Вот небеса мои родные!
Здесь наша матушка-Россия
Семисотлетняя жива!
Здесь все бывало: плен, свобода,
Орда, и Польша, и Литва,
Французы, лавр и хмель народа,
Все, все!.. Да здравствует Москва!
Николай Языков – В.Д. Комовскому, 29 декабря 1831 года, из Москвы:
«…В 1 № «Европейца» Вы найдете мое стихотворение (под романтическим названием «Ау!»). Из него вытеснила цензура четыре стиха,
О! проклят будь, кто потревожит
Великолепье старины,
Кто на нее печать наложит
Мимоходящей новизны!
Они идут после стихов:
…………Эти главы
Святым сиянием горят!»
Николай Языков – В. Д. Комовскому, 5 января 1832 года, из Москвы:
«Получили ли Вы “Европейца”? Каково? Критики замечают, что он zu theoretish – и, кажется, правы. Но да извинится перед очами Вашими сей недостаток тем, что у издателя мало было материалов за прошлый год европейских, свежих, животрепещущих – на 1832 должно быть много и проч.»
Из «Записок» Д.Н. Свербеева:
«По понятиям того времени каждому дворянину, каким бы великим поэтом он ни был, необходимо было служить или, по крайней мере, выслужить себе хоть какой-нибудь чинишко, чтобы не подписываться недорослем. Беспатентный Языков понимал эту потребность, и даже заоблачная семья Елагиных сознавала такую необходимость. Я думал, что один род службы в Москве, к которой его тогда приковали разными обольщениями, может доставить ему некоторое занятие и полезное развлечение. В это самое время был я главным смотрителем комиссии печатания грамот и договоров, отдельно учрежденной при архиве иностранных дел старанием и иждивением покойного графа Николая Петровича Румянцева. Одним из чиновников этой комиссии и под моим ведомством был известный собиратель русских песен Петр Васильевич Киреевский, сын А.П. Елагиной. Я предложил Языкову записать его туда же на службу, обещая доставлять ему любопытные древние наши материалы для занятий и не требовать от него никакого усиленного труда. Семья Елагиных перетревожилась, выдумала, не знаю почему, что я буду его притеснять, – мой поэт испугался и нашел себе, покровительствуемый Елагиной, приют в межевой канцелярии. Он вступил в нее, не входя ни одним шагом».
Записка о канцеляристе Языкове:
«Канцелярист Николай Языков поступил в канцелярию Главного Директора Межевой Канцелярии 1831 года Сентября 12-го; 1832 года Сентября 17-го за № 1,757 представлено бывшим главным Директором г. Сенатором Гермесом, г-ну Министру Юстиции о награждении его, Языкова, чином Коллежского Регистратора, а 18-го Ноября 1833 года, он, Языков, уволен по прошению от службы».
Пушкин – Ивану Киреевскому, 4 февраля 1832 года, из Петербурга в Москву:
«Простите меня великодушно за то, что до сих пор не поблагодарил я Вас за Европейца и не прислал Вам смиренной дани моей. Виною тому проклятая рассеянность петербургской жизни, и альманахи, которые совсем истощили мою казну, так что не осталось у меня и двустишия на черный день, кроме повести, которую сберег и из коей отрывок препровождаю в Ваш журнал. Дай бог многие лета Вашему журналу!.. …Языкова довольно было бы двух пиес. Берегите его на черный день. Не то как раз промотаетесь и будете жить Раичем да Павловым».
Пушкин – И.И. Дмитриеву, 14 февраля 1832 года, из Петербурга в Москву:
«Вероятно, вы изволите уже знать, что журнал Европеец запрещен вследствие доноса. Киреевский, добрый и скромный Киреевский, представлен правительству сорванцом и якобинцем! Все здесь надеются, что он оправдается и что клеветники – или по крайней мере клевета устыдится и будет изобличена».
Николай Языков – брату Петру, 18 февраля 1832, из Москвы:
«Европеец», кажется, прекратится. Его величество сильно разгневался на издателя и на цензора Аксакова за статью о «Горе от ума», особенно за то, что там говорится о немцах; приказал было издателя привезть в Петербург для садки в Петропаловскую, а цензора водворить на гауптвахту, но, Бог весть почему, смягчился, и дело кончится обыкновенным запретом. Жуковский пишет к Киреевскому, что ежели он, Киреевский, напишет оправдательное письмо к Александру Христофоровичу, то журнал может продолжиться: но что за охота писать, сидя под придирками жандармов. Не знаю, на что решится Киреевский».
П.Я. Чаадаев. Из письма Бенкендорфу, написанного Чаадаевым от имени Ивана Киреевского, по его просьбе:
«Его величество удостоил бросить взгляд на журнал, которого я был издателем. Он заметил некоторые мысли, которые о счел предосудительными, и нашел все направление журнала таковым, что властям не следовало бы терпеть его издания. Он повелел запретить его; на мою долю выпало самое большое несчастье, какое может выпасть в монархии верноподданному, а именно – быть опозоренным в глазах своего государя. Вы позволили мне, генерал, обратиться к вам с апологией моих мыслей; пользуясь этой милостью, с глубокой покорностью решению, последовавшему свыше, и с упованием на справедливость и мудрость моего державного судьи, надеясь на то, что он снизойдет до ознакомления с моей защитой.
Прежде всего нам следует приложить все старания к тому, чтобы приобрести серьезное и основательное классическое образование; образование, заимствованное не из внешних сторон той цивилизации, которую мы находим в настоящее время в Европе, а скорее от той, которая ей предшествовала и которая произвела все, что есть истинно хорошего в современной цивилизации. Вот чего бы я желал на первом месте для моей страны. Затем я желал бы освобождения наших крепостных, потому что думаю, что это есть необходимое условие всякого дальнейшего прогресса у нас, и в особенности прогресса морального. Я думаю, что все изменения, которые правительство предположило бы внести в наши законы, не принесли бы никакого плода, пока мы будем пребывать под влиянием тех впечатлений, которые оставляет в наших умах зрелище рабства, окружающего нас с нашего детства, и что только его постепенная отмена может сделать нас способными воспользоваться остальными реформами, которые наши государи, в своей мудрости, сочтут уместными ввести со временем.
Посудите теперь сами, генерал, возможно ли, чтобы, говоря о цивилизации и разуме, я подразумевал свободу и конституцию?
Излагая историю философского разума за последнее время, я пытался показать, что ум человека, отклоненный от своих путей нелепой и безбожной философией восемнадцатого века, вернулся наконец к более мудрой мысли; что в настоящее время религия вступила вновь в свои права в области философии и что наука стала столь же трезвой и умеренной, сколь некогда она была смелой и страстной… …Я уже имел случай охарактеризовать революционное начало, как начало разрушения и крови, и высказать мимоходом мои политические взгляды, когда отметил грубый способ понимания французской революцией слов – свобода, разум и человечество. Этого, казалось, было достаточно, чтобы оградить меня от нареканий, которым я подвергаюсь».
Николай Языков – В.Д. Комовскому, 20 февраля 1832, из Москвы:
Судьба «Европейца» еще не решилась; официального запрещения нет покуда: он остановился единственно по слухам, впрочем, самым верным; будущее не известно, а его настоящая история, так как и сама история в некотором смысле, есть изъяснение, дополнение настоящего и пример будущего.
Николай Языков – брату Петру, 15 марта 1832, из Москвы:
