Хоть Воейков и вынужден был покинуть Дерптский университет, тот все равно остается его, так сказать, вотчиной. Большинство профессоров – его хорошие и даже близкие друзья, а Мейер – тот вообще близкий родственник, по жене. Там Языков будет окружен «своими», «нужными» людьми и окажется полностью под контролем. Конечно, переписку с Дельвигом ему никто не запретит – но что такое переписка на расстоянии? По большому счету, Языков будет изолирован внутри воейковского круга…
А Языкову идея нравится. Нравится она и его братьям. Александр Михайлович пишет Петру Михайловичу 23 июня 1822 года:
«Наконец Г. Кр. [одно из семейных прозвищ Николая Языкова того времени, которое исследователям до сих пор не удалось до конца расшифровать; это в равной степени может быть и Господин Крамольник и любое другое из предположений. – А.Б.] в следствие победы над собою решается ехать в Дерпт, не доучиваясь здесь нем. языку, и приготовиться там и потом вступить в Университет. Для этого мы переговорим с тамошними, знакомыми нам, студентами, потом снесемся с Дерптом и пр. для того, что ему нужно жить у немца, с которым бы он мог заниматься и говорить: вот весь фокус. Ты верно одобришь этот план; он согласен и с пользою Кр., и с рассудком, и заключает в себе некоторые принудительные побуждения к занятиям, коих здесь не было и быть не может. … Я заранее радуюсь тому, что наконец Кр. будет на дороге, достойной его дарований: nous le verrons un jour digne de lui mȇme. Когда же кончится его образование в Д., тогда мы вместе отправимся путешествовать по всей Европе: вот нам работы, жизни лет на 6…»
«Жизни лет на шесть…» Жизнь внесла свои коррективы. И шесть с лишним лет в Дерпте, и около шести лет путешествий по Европе (в том будущем, которое кажется бесконечно далеким, а на самом деле совсем близко) будут соответствовать, вроде бы, первоначальному плану, но окажутся совсем иными – и в иных обстоятельствах.
Глава вторая
«Пырей Ливонии удалой»
Из присяги Дерптского университета, зачитанной Николаем Языковым по латыни и по-русски 17 мая 1823 года при получении им диплома на звание студента (имматрикуляции в студенты):
«Торжественно обещаю… старательно повиноваться существующим и мне объявленным академическим статутам и впредь имеющим быть изданным, в особенности же:
С подобающим благочестием почитать Бога.
С высшею преданностию, послушанием и верою повиноваться Его Императорскому Величеству и всем властям, от него поставленным.
Ректору, Совету и Университетскому Суду оказывать почитание и послушание.
Помнить желание, ради коего принят в Академию, прилежно изучать науки и рачительно посещать обязательные лекции.
Чтобы не подавать повода к тревоге и не нарушать тишины.
Не вступать в запрещенные законом общества, называемые орденами.
Ни под каким видом не участвовать в собраниях игроков, не вверять имущество свое или деньги слепому случаю счастия.
За обиду, нанесенную умышленно, лично или через другого, не мстить, но просить для этого помощи Ректора…»
Николай Языков – обоим братьям, 18 декабря 1823 года, из Дерпта:
«Начну от лиц Адамовых. В прошлом месяце случилось в здешнем мире происшествие редкое и особенно важное для нашей братьи студентов. Вот в чем дело. В студенческой Муссе (клуб) был большой обед в память основания оной; человек двести, и по большей части студентов, обедало в одной комнате; были некоторые и профессора; пили здоровьев десятка два и кричали ура громогласно и торжественно. Первый раз в жизни – и с удовольствием, вовсе для меня новым – видел я эту живую и разнообразную картину, хотя сам, как действующее лице в оной, и не был уже в состоянии здраво судить о ней. Представь себе довольно пространную залу, в которой за длинным столом сидит вышеозначенное число пьяных: они все говорят всякий свое, никто не слушает и не слушается, звенят стеклом, стучат ногами в жару пития здоровий, и наконец все языки и все ноги соединяются в один общий шум. Я сидел на возвышении (сделанном для музыкантов) с некоторыми из моих товарищей и, следственно, мог вполне наслаждаться зрелищем этого единственного торжества. Обед кончился часу в шестом вечера, и все было спокойно; начали уже расходиться. Один студент, разумеется пьяный, отправился домой во рту с цыгаркою – а это запрещено; часовой остановил его, а оный,
Не стерпев приветствия такова,
Задел его в лице, не говоря ни слова.
Это было недалеко от караула на площади. Солдат закричал, и к нему на помощь прибежала целая команда, человек двадцать, ежели не более; студента схватили и повели, но этим не кончилось: их пленный, проводимый возле Муссы, где еще находилось довольно число его товарищей, закричал: Burschen, heraus! и они все высыпали, караульному офицеру дали поджопника, и он убежал во свояси; у солдат отняли ружья и, прибивши их, отпустили, а студента отняли (один солдат даже ранил студента – щастливо, что попал вскользь, в щоку). Полицмейстер, который был тогда в Муссе, не могши никак остановить раздраженных защитников студента и слыша от них одне ругательства, тот же час поскакал за ректором; ректор явился в Муссу – и нашелся! Утверждал, что он никак не верит, что это были студенты, что точно знает, что дрались мастеровые. Когда он говорил это, то выступил один из присутствующих и сказал: «как не студенты? я сам бил солдат – а я студент!» Ректор велел его вывести в другую комнату, говоря, что этот господин не в своем уме, потому что пьян. Таким образом все дело и кончилось. А могла бы выдти история очень важная, потому что прибить часовых не шутка. Таким образом, благодаря присутствию духа и благоразумию Эверса, здешний университет спасся на этот раз от худой славы буянства, и некоторые студенты от строгого наказания.
Еще приключение. На сих днях убит один студент на дуэли. Это тоже хотели было скрыть, но оставшийся в живых его соперник так размучился совестию, что пришел сам в совет университета и объявил, что он убийца; оный совет передал его на осуждение уголовному суду, и еще неизвестно, что с ним будет. Он чрезвычайно мрачен и, говорят, близок к сумасшествию. Дуэль была на саблях, но как-то случилось, что рана пришлась в плечо и так сильно, что была смертельная. Сначала было распустили слух, что он упал на Каменном мосту и вывихнул себе руку в плече до такой степени, что умереть должен, но после его признания и совет университета, при всем своем желании не доводить таких приключений до сведения высших инстанций, должен был донести о сем по команде. Причина этой дуэли, как и большой части их здесь, была та, что один толкнул другого на улице – поссорились, подрались и проч. Точно как в Германских универс., редкий день проходит без драки на саблях или пистолетах, и редко студент не носит на лице памятника своего школьнического героизма. Трудно, может быть даже невозможно истребить этот дух рыцарства в здешнем университете, но должно бы, потому что много, очень много времени проходит у студентов в приготовлениях к дуэлям, в них самих и, наконец, в суждениях о достоинстве того или того подвигов по сей части; когда двое дерутся, тогда верно пятьдесят стоят и смотрят, а дерутся каждый день; после дуэли сражавшиеся мирятся, пьют, пьянствуют, гуляют, и, следственно, во всех сих обстоятельствах теряют время, ровно ничего не приобретая, кроме имени не труса между людьми, которых суждениями не дорожат люди, дорожащие своей пользою…
…У моего кухаря нет рубашек; как поступить мне в этом случае – здесь ли купить (после) или вы пришлете? Кажется, лучше первое. Благодарю же за белье, мне присланное, и за конфекты. Книги для тебя, Алекс., отыскиваются, и есть надежда, что доставятся в скором времени. Будь спокоен по сей части: твои поручения для меня священны – и как долг истинного моего почтения к тебе, и как долг просто.
Я обещал вам сообщать все, даже шалости моей Музы. Вот стихи К халату.
Как я люблю тебя, халат!
Одежда праздности и лени,
Товарищ тайных наслаждений
И поэтических отрад!
Пускай служителям Арея
Мила их тесная ливрея;
Я волен телом, как душой.
От века нашего заразы,
От жизни бранной и пустой
Я исцелен – и мир со мной:
Царей проказы и приказы
Не портят юности моей —
И дни мои, как я в халате,
Стократ пленительнее дней
Царя, живущего не к стате.
Ночного неба президент,
Луна сияет золотая;
Уснула суетность мирская —
Не дремлет мыслящий студент:
Окутан авторским халатом,
Презрев слепого света шум,
Смеётся он, в восторге дум,
Над современным Геростратом.
Ему не видятся в мечтах
Кинжалы Занда иль Лувеля,
И наша слава-пустомеля
Душе возвышенной – не страх.
Простой чубук в его устах,
Пред ним, уныло догорая,
Стоит свеча невосковая;
Небрежно, гордо он сидит
С мечтами гения живого —
И терпеливого портного
За свой халат благодарит!»
Элегия, законченная 23 декабря 1823 года, через шесть дней после отправки письма братьям:
О деньги, деньги! для чего
Вы не всегда в моем кармане?
Теперь Христово рождество
И веселятся христиане; 
