Алексей Берсерк – Тёмных дел мастера. Книга третья (страница 21)

– Для каждой букашки… время течёт по разному… И тем не менее смерть – это ваш общий рок, – заключили над его головой проплывавшие у самого солнца невообразимо высокие облака, словно то были невидимые вершители суда над всем, что творилось у них на глазах за последние миллионы лет, однако для гнома этот голос доносил лишь очевидные вещи, и потому он тотчас же быстренько поднялся с ног и отряхнулся.

– Ты же знаешь, что мы не люди, – снова зазвучал его торопливый голос. – Ещё до того, как первый из их рода ступил на поверхность этих некогда благословенных земель мы уже иначе относились и к жизни, и к смерти. Хотя, конечно, я всё же не могу не признать твою правоту, Хранитель: ведь, в отличие от тебя, мы все – и вправду смертные. А некоторые из наземных существ – смертные окончательно, так сказать. Как, например, те животные, что уже никогда не доберутся до хранимых тобой заповедных чащоб в глубине этого леса. И как те бедные эльфы, которым принадлежали когда-то эти кости… В общем, вот почему ты сам должен понимать, что твоё вмешательство – противоестественно. А Постоянство вечно. Дай ему умереть, Хранитель. Дай ему умереть.

– Его у-ме-ни-е… – прошуршали вдруг несколько пар лап огромных волков, пронёсшихся где-то невдалеке от поляны. – …Полученное от искры… самого первого его предка… – продолжили за них птицы, чирикавшие на ветвях неподалёку и носившиеся быстрыми стайками между ними, – сумевшего изготовить такое… Оно же тоже вечно… разве нет?.. – И, словно набиравший силы круговорот фраз, подобные звуки стали всё больше и больше окружать маленького человечка, стоявшего посреди поляны, прорываясь уже отовсюду: – Раздуваемая с каждым поколением… эта специальность… эта искусность… в обращении с-одним-и-тем же инструментом… принадлежащая не зверю, но-созданная-лишь по воле человека… пережила их всех… И в конце-концов-явила на свет того, кто одним-своим усердием одним-своим старанием… и ничем более… пробил стены их прежних-родовых-возможностей-проломил врата забвения-и преодолел отпущенный ему земной удел-заслужив-тем-самым право… выжить… став кем-то иным-если на то будет его воля…

– И что же говорит его «воля»? – недоверчиво и презрительно поинтересовался у этих звуков гном.

– О-о-о!.. – треснул маленький камушек у его ног, и тут же на поляне воцарилась тишина… После чего одновременно застрекотали все насекомые в траве и забегали все мелкие зверьки вокруг: – Он неимоверно, несомненно, неукоснительно… хочет… жить!.. Он хочет мести!!!

…Но поскольку его сущность больше не обременена законами его порочной стаи… Она стала больше… Она вырвалась из них… И пришло время для поворота… этого цикла… – завершили камни на поляне. – Ведь я уже истощён… И больше не я… а он… и его наследство… едины… во мне… и произрастая из согласия… со мной… скоро станут… мной… опять.

– А как же предмет нашего соглашения, из-за которого я здесь? Как же их фамильное произведение искусства? Которое я, прошу снова заметить, абсолютно честно выторговал у его отца за год то того, как последние его сородичи погибли в том внезапном нападении астаритов на их деревню?.. – не унимался в создававшемся шуме стрекочущих коготков и гуле сотен жёстких крыльев, трепетавших в воздухе, строптивый голос маленького человечка, который теперь всё больше тонул в этих звуках, становясь, скорее, их общей частью. – Ведь этот лук, выкованный из небесной стали первым Устеном… он нужен был ему только для этой самой мести. И что же: теперь он тоже сольётся с тобой в единую сущность?.. А, Хранитель?!..

– Лук?.. – звякнул вдруг проблеск ручейка. – Так вот как это называется… – Лу-ук… – и как будто по одной команде все насекомые вокруг него разом вспорхнули, после чего вознеслись единой стаей прямо к небесам. – Эта вещь… не из нашего мира… Она чужда мне… – сухо прошипел ветер. — Но принадлежала этому человеку… даже раньше, чем он родился… Поэтому связь их… иная… И она несравнимо выше, чем даже тот метал-л-л… – на этой фразе гному неожиданно послышалось, как его родные месторождения запрятанных глубоко под землёй и находящиеся сейчас во владении дварфов драгоценных металлов тихонько откликнулись на «слова» Хранителя, – …которым ты… распоряжаешься. Твоё постоянство… – снова продолжил ветер, – против его связи поколений… ничто.

Услышав такое святотатство, маленький человечек недовольно поморщился и ещё больше надвинул на лоб свой золочёный шлем, чтобы Хранитель не понял насколько они его задели. Однако не проронил ни слова.

– …Он больше не человек… – продолжили глухо звучать камни вокруг него. – И ты не сможешь призвать эту вещь к себе… своими врождёнными силами… основываясь на прошлом соглашении между вами… Однако я… до поры стану судьёй… в вашем деле… И когда придёт время… он сам отдаст тебе этот… — Лу-ук, – снова подсказал камням ручеёк, – поскольку вещь та… станет больше… ему не нужна… – И тогда закон постоянства… – присоединился к ним ещё и голос колышимых ветром цветов на поляне, – будет наконец соблюдён.

– Хм-м… Если таково твоё окончательное решение… Но, право, как-то странно даже! Я столько лет собирал те золотые и серебряные монеты, что он оставлял мне как обещанную по нашему соглашению плату… Обшаривал многие тайники, о которых знали только мы двое… Но всё равно не набрал установленную мной первоначальную цену выкупа за этот лук целиком! До сих пор этот человек остаётся должен мне немалую сумму. Хотя курс в этой ненормальной стране ползёт вверх как проклятый. Хвала Постоянству, что мы договаривались на серебро или золото… Послушай, Хранитель, а ты уверен, что он так просто расстанется с ним, даже когда окончательно займёт твоё место? – насупившись, задал ему свой последний вопрос низкорослый человечек, слегка поёжившись от роящихся у него в голове неуверенных мыслей. – Ведь если до этого момента с ним снова что-то случится и он, поддавшись человеческим страстям, отринет свою связь с природным…

– Не отринет!.. – чётко и ясно разнеслось вдруг у гнома над ухом, когда тот завертел было головой из-за покидавших поляну ветров, которые стали легонько овевать его выглядывающие из под шлема кудрявые волосы, не давая их маленькому хозяину закончить свою фразу до конца. – Ведь это его путь…

Далеко-о… Далеко-о…

…Аж до самых бескрайних горизонтов всё тянулось и тянулось осеннее покрывало менявшего листву разноцветного живого леса, и казалось, что не будет ему в здешних пристанищах северных широт ни конца, ни излома.

Сезоны проходили за сезонами, порой занося с собой и лютую стужу, и буквально пропитанную жарой летнюю засуху, но в последние годы эта череда стала особенно неприятной, потому как старое время начало куда-то пропадать, а пришедшее ему на смену новое время очень резво меняло за собой весь лес в весьма непривычной для большинства его обитателей манере. Птицы и звери, как могли, конечно, приспосабливались к таким изменениям, но многие и погибали, разнося по округе гнилостный урожай последних лет, которого не бывало на этой древней земле уже очень долгое время. К тому же для грядущей осени неожиданно холодный сентябрь припас сначала тягучие дни непрерывных дождей, а затем ещё и холод. Следуя друг за другом, они в какой-то момент слишком резко посшибали с деревьев всю последнюю красоту, добавив к ним уж слишком ранние для начала этого сезона понурые, гнилые цвета, которые, несмотря на то, что лес всё ещё бушевал кое-где своими яркими красками, изрядно разбавили их до боли зимней серостью.

Однако, если говорить о природе в целом, то и такая ранняя перемена имела свои цикличные отметки на её первозданной шкале сезонных контуров. Тем более что для хищных птиц и разных падальщиков этого региона наступала отличная возможность полакомиться самыми слабыми и дряхлыми членами лесной братии, неспособными пережить ненастные времена или набить свои запасники семян вовремя.

И как неторопливо небесное колесо отмеряло свои каждодневные перекаты над тянущимися к нему размашисто-острыми верхушками первозданного леса, так же неторопливо старела и порастала мхом одинокая избушка, ютившаяся где-то под осенним пологом хвойных и лиственных чащоб, надёжно укрытая среди сухостоя и окруженная многими километрами заболоченных территорий. Томно и слабенько поблёскивал иногда за её деревянными ставнями одинокий вечерний огонёк, зажигавшийся стараниями неизвестного человека, жившего в ней вот уже целую вечность, а наутро хозяин тотчас же пропадал из неё, исчезая во мраке ближайших кустов и даже словно растворяясь в них, пока свет солнца не разгонял этот мрак окончательно. Но как ни странно, по прошествии стольких лет вокруг этого скромного убежища нельзя было найти ни единого следа, принадлежавшего ступне его загадочного обитальца, как будто тот вовсе не умел оставлять следов, но, возможно, виной тому была всего лишь мягкая, болотистая почва, заполнявшая всё вокруг своим топким мхом, росшим почти повсеместно, за исключением самых южных границ этой местности, где за полоской горизонта начинались невысокие холмы и скаты. К тому же, воспринимая это строение как часть леса, животные бродили здесь свободно, не боясь ни избушки, ни её скрытного хозяина. И всё же иногда что-то будто вспугивало их, после чего человек стремительно исчезал, порой не возвращаясь сюда очень долгое время, но в конце концов его непременный силуэт всегда оказывался на своём прежнем месте, стоило только в один из вечеров снова забрезжить в окне одинокому огоньку, пробивавшемуся из старенькой дровяной печки-самокладки, а самому хозяину блеснуть в свете выглянувшей луны своими такими же седыми, как её лучи, старческими волосами.