Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 81)

— Все это очень хорошо, — продолжал Глеб, — но к словам Валентины Григорьевны действительно надо прислушиваться. Память о твоем отце — это и обводной канал, за который сейчас драка ведется. И его статьи в «Гидрогеологии»… И то, что он — живой для нас и для многих. Не только для друзей, даже и для врагов, вроде Ляпунова, — живой! Вот все это — память о нем, а не наши похоронные лица и приглушенные голоса!

— Не понимаю, зачем ты говоришь то, что ясно и так?

— Нет. Иногда без этого не обойдешься, без того, чтобы не высказать все словами.

— Может быть, и верно, — сказала Валя. — Я вот… Я собиралась сшить себе летний брючный костюм, и как-то нехорошо было заводить разговор на эту тему…

— Конечно, сшей, — согласился Глеб.

Валя посмотрела на него и прищурилась:

— Интересно… А ты… ты на меня уже стал похожим?

Глеб пожал плечами:

— Я думаю — для нас для обоих и для нашего ребенка будет гораздо лучше, чтобы ты стала похожей на меня, ну хоть бы чуточку…

Валя хлопнула его по голове подушкой, а он обнял и свалил Валю на тахту, собираясь отшлепать, как шлепают непослушных маленьких детей…

Но тут раздался телефонный звонок.

Валя, хоть Глеб и держал ее, сумела выскользнуть и первой выбежала в прихожую и взяла трубку.

— Я слушаю, Вера Васильевна. Добрый вечер.

— Я не Вера Васильевна, — раздался пожилой мужской голос с легким налетом казахского акцента. — Это Сегизбаев говорит. Валя?.. Добрый вечер.

— Ой, простите, Максут Сегизбаевич!

Глеб тоже вышел в прихожую.

У них была сильная мембрана, и до него доносилось каждое слово. С Сегизбаевым он познакомился четыре года назад, четыре с лишним, приехав из Целинограда в качестве новоиспеченного мужа. А Валя вообще знала его с самого раннего детства. Отец во многих местах с ним работал и дружил. Сегизбаевы были непременными участниками семейных торжеств, и у них Нестеровы-старшие тоже бывали.

— А прощать как будто и нечего, — продолжал он. — Вы ждете звонка от Веры Васильевны?

— Да. Мама во дворе с Николкой. Просила ее позвать, как только Вера Васильевна позвонит.

— Я очень был бы рад поговорить с Валентиной Григорьевной, но не хочу лишать ее удовольствия прогулки с внуком. Вы все стали уже очень самостоятельными, взрослыми. А внуки… Им — мы еще нужны.

Валя спросила:

— Надо понимать, что вести неутешительные?.. Да, Максут Сегизбаевич?

Сегизбаев кашлянул.

— Помолчи, женщина, — сказал он чуть погодя, подстраиваясь под непререкаемый тон восточного властителя. — Не торопи события. События идут своим чередом. Сегодня совет мудрейших экспертов заседал почти три часа и не пришел ни к какому решению… Александров и я, — мы видим все достоинства и преимущества нестеровского предложения и отстаиваем его. Ляпунов — не видит и протестует, как всегда… Представители треста?.. Они же в общем исполнители. Скажут им — делайте, — и они будут делать. Скажут — не делайте, — они не будут делать.

— А кто, кто теперь должен сказать?

— Кто? Министр. Завтра в десять у него совещание по нашему вопросу. Окончательное. Но я застал его сегодня в конце дня, говорил по телефону и добросовестно изложил точку зрения сторонников. Ты от моего имени скажи маме, я считаю — Юрий Константинович и на этот раз окажется прав. Понимаешь?… Скажи — я больше, чем считаю. Я уверен.

На этом он распрощался, только еще передал привет от Гули, — Валиной подруги в детстве. Гуля с мужем, горным инженером, жила теперь в Караганде.

Глеб озабоченно сказал:

— Я не знаю — говорить ей об этом звонке?.. Или отложить до завтра? Она очень ждала сегодняшнего решения, очень волновалась, и вот — опять оттяжка.

— Все равно надо сказать, — подумав, ответила Валя. — Она же сама начнет звонить Вере Васильевне, если та не объявится по телефону в ближайшие полчаса, ну, час…

Она высунулась в окно и позвала:

— Мама!

Валентина Григорьевна со двора откликнулась:

— Что — Вера Васильевна?

— Нет, Сегизбаев звонил. Ты поднимись.

Валентина Григорьевна торопливо начала уводить домой Николку, а он как раз выяснял отношения с девочкой, которая вчера сравнила его с разноухим песиком, и потому увести его было не легко, опять пришлось вмешиваться Глебу, звать его из окна.

Пока Валентина Григорьевна с насупившимся Николкой поднималась по лестнице, ее поразила простая и очевидная мысль, что Юрий Константинович уже никогда не узнает о препятствиях, возникших на пути его обводного канала.

Сегизбаев оказался прав.

Он постарался заинтересовать обводным каналом сельскохозяйственников — будущих хозяев тех мест, добился непременного их участия в совещании, и там — в кабинете министра — идея Нестерова была узаконена приказом за номером таким-то, и уже представители треста принялись поддакивать и утверждать, что с самого начала они были «за», что очень довольны таким оборотом дела. Все возражения Ляпунова прозвучали весьма неубедительно.

Валентина Григорьевна ахала, негодовала, замирала, радовалась — по мере того, как Александров сразу после совещания рассказывал ей по телефону о ходе схватки. И еще он добавил, что на той неделе поедет на место уточнить некоторые детали и выверить трассу в натуре. Это попросили сделать именно его, а Ляпунову министр сказал: «Вас посылать небезопасно. Вы со своим упрямством будете стараться не столько довести вариант Нестерова, сколько найти новые возражения. А дело не терпит отлагательств». Валентина Григорьевна мстительно заметила: «Так и надо».

Придя домой, шумно торжествовали Валя и Глеб, и Николка возле них прыгал и хлопал в ладоши, понимал бы он чего-нибудь.

Валя сказала:

— Ну вот, отлегло от души… А то у меня все время было такое чувство, словно мы в чем-то виноваты перед папой. Хотя, если вдуматься, — что бы мы могли сделать, если бы события приняли другой оборот?

— Это опять он сам, — коротко ответила Валентина Григорьевна.

А вечером попозднее она позвонила Сегизбаевым и снова наслаждалась уже его рассказом о том, как все это происходило. «Молодец, Юрий Константинович, — сказал Максут. — Он так все обосновал, что им деваться некуда. И дело тут не только в уважении к памяти Нестерова… То, что он предлагает, разумно и целесообразно». Он так и сказал — предлагает, будто ничего не случилось. А дальше похвалил: «И еще мои землеустроители и агрономы, дай им бог здоровья, поднажали». — «Это здорово придумали — пригласить их». — «Я же хитрый и коварный восточный человек», — смеялся он в ответ.

Уже ночью, когда все в квартире успокоилось, Валентина Григорьевна стояла в своей комнате у раскрытого окна. Черная листва четко выделялась на залитом холодной луной небе. В такие вечера, как этот, у них было бы полным-полно людей, и уже не за канцелярским, а за накрытым столом допоздна продолжалось бы утреннее совещание, всплывали бы новые и новые подробности, и кто-то похвалялся бы, как ловко и к месту вставил он совершенно необходимую реплику, а кто-то осаживал бы хвастуна.

Без Юрия Константиновича всего этого затевать не хотелось. Одно утешение, что вариант Нестерова — принят, что он победил и в свое отсутствие и через какое-то время в безводной степи проляжет новая река, по ее берегам встанут поселки. Так уже бывало в их жизни и еще будет, напоследок. Она бы с радостью поехала туда с Александровым. Но о поездке не приходится думать. Глеб на днях отправляется снимать. Вале предстоит командировка в Восточный Казахстан. И останутся вдвоем они — малый и старый.

Правда, Юрий Константинович очень не любил в ее устах этого слова — старость… А может быть, он и в самом деле не замечал, что ей уже не двадцать пять лет, и не тридцать, и не тридцать пять… И вот — нет больше человека, который бы знал все ее слабости, как свои собственные, и был готов прощать их. Она вспомнила вдруг, что у Грина многие рассказы кончались одинаково — они жили долго и счастливо и умерли в один день. Раньше она не понимала всей мудрости этой фразы?

А сейчас ей было странно, что уже не надо беспокоиться о судьбе варианта Нестерова, ждать телефонных звонков и самой звонить, узнавать, кто и что сказал о проекте и как подвигается дело… Но ничего. Вот Волкова в последнем письме говорила об издании книги Нестерова: многие его соображения, высказанные в статьях и докладах разных лет, не потеряли значения по сей день. Надо будет написать ей, сговориться о сроках присылки рукописи.

Валентина Григорьевна, стараясь ступать потише, через большую комнату вышла на балкон. Отсюда еще просматривались горы — самые их вершины с нахлобученными снеговыми шапками, которые начали подтаивать. Июнь выдался жарче обычного, и магистральный широкий арык был полон, черная вода мчалась мимо их дома, и там, где листва просвечивала, вода отражала неясные лунные блики.

Был уже третий час, должно быть. Изредка вспыхивали фарами безгласные машины — шум арыка заглушал их проезды. Внизу, на скамейке, которая постоянно давала приют поздним парам, тихо засмеялась невидимая в густой тени девушка.

Валентина Григорьевна постояла еще, опершись о перила, прислушиваясь к шуму бегущей воды.

— Иди и спи. Слышишь? — сказала она шепотом.

Это Юрий Константинович отправлял ее, когда засиживался за своим секретером, внося в очередной проект поправки, сочиняя какую-нибудь докладную записку или статью.

— Иду… — ответила она себе самой. И вернулась в их комнату.