Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 71)

Иванов получил направление и поехал в Бертыс прямо со строительства Сталинградского тракторного. Бывший матрос-минер вступил в партию большевиков в 1917 году. Участник гражданской войны. У него не было особого образования, но природная сметка, организаторский талант, решительность в самых невероятных положениях — все это в те годы сделало Иванова видным хозяйственником, который умел совершать невозможное: например, строить медеплавильный комбинат в забытом богом углу, оторванном от Большой земли, лишенном путей сообщения… Иванов был одним из первых у нас в стране, кого наградили орденом Ленина.

Человек крутого нрава, он не только по имени и отчеству напоминал Чапаева.

Однажды начальник строительства взял с собой Волкова, когда на потрепанном «фордике» кинулся вдогонку большой группе рабочих, самовольно ушедших пешком к станции Арганата. Краснобаи вербовщики наобещали черт те что, говоря об условиях на Балхаше, где, по их уверениям, рос необыкновенного вкуса виноград.

Винограда на Балхаше тогда не было. А «черт те что» случалось.

«Фордик» обогнал идущих вразброд людей. Иванов вышел, хлопнул дверкой и стал на дороге — в обычном своем полотняном кителе и такой же, из полотна, фуражке.

— Уговаривать примчался? — крикнул Иванову рябой худощавый мужчина, рядом с которым стояла утомленная тяжелой дорогой молодая женщина.

Волков, переминаясь с ноги на ногу, думал, что же делать, если люди просто обойдут их стороной и направятся дальше. Не стрелять же в них…

Иванов продолжал молчать. И тут обрушился целый град выкриков, упреков, обвинений.

— Не пускаешь?! Уперся на дороге, — запальчиво кричал кто-то. — Я хоть в палатке буду жить, зимой — в палатке!.. Но ты дворца мне не сули! Дурака из меня не строй!

Потом уже нельзя было разобрать слов. Все кричали. Нельзя было понять, что кричит им в ответ, ожесточенно размахивая руками, Иванов.

Внезапно все стихло.

— Поговорили, — устало сказал начальник. — Не знаю, как вы, а я возвращаюсь. Только мне и дел — за вами гоняться… Трех женщин я могу взять с собой. Вам навстречу обещаю выслать машины, две, хоть и плохо у нас с машинами. И кто-то скажет: раз так, раз машины у нас срываешь, начальник, я тоже плюну на стройку и сбегу.

— Тут не побежишь, по ка́мням, по пустыне, — сказала женщина, та, что стояла рядом с рябым и вопросительно на него посматривала.

— Кончим на этом? — спросил Иванов.

Ему никто не ответил, но рябой чуть подтолкнул женщину к машине. Конфузливо посмеиваясь, сели еще две. И «фордик» повернул обратно.

— Попался бы мне тот вербовщик… — проворчал Иванов, сидя уже в машине и поглядывая перед собой на дорогу. А с Балхаша сразу же послал машины, хоть и пришлось сорвать их — с подвозки материалов на строительство ТЭЦ.

Невозможно представить Балхаш тех лет без этого человека в помятом полотняном костюме. А там, где Иванов не успевал досмотреть или, по своему характеру, перегибал палку, вступал в дело Тит Степанович Назаренко, старый большевик, опытный партийный работник. Люди шли к нему. Ни одно важное дело не миновало райком, и кто-то из приезжих, понаблюдав с неделю за Назаренко, сказал: «Знаете, этот ваш Тит не тот Тит, у которого по пословице болит живот, когда его зовут на молотьбу, и который хватается за большую ложку, почуяв кисель».

Так что у молодого Вани Волкова было два хороших примера перед глазами.

…Комсомольцы, не уходившие с пристани, пока с баржи не будет вынесен последний мешок цемента, выстаивавшие, если было надо, по две смены на котлованах электростанции, обогатительной фабрики, опытного медьзавода, постепенно начинали сознавать и другое: ударной работой не ограничивается их комсомольский долг.

Лишний раз задуматься об этом их заставили обнаруженные случаи продажи замуж двенадцати-тринадцатилетних девочек-казашек. Комсомольцам было сказано прямо и сурово, что они непростительно прозевали работу с казахской молодежью, не сумели вовлечь ее в круг своих интересов, совершенно не знали, что делается за круглыми войлочными стенами юрт, окруживших со всех сторон площадку Прибалхашстроя.

Исправляя ошибку, ребята и девушки вместе с Волковым собирали новые факты, помогали бюро райкома партии готовить специальное решение по борьбе с обычаем, хоть и узаконенным седой стариной, но от этого не менее печальным.

Они присутствовали на собрании, куда позвали и женщин-казашек. Три домохозяйки — жены рабочих Кульмагомбетова, Алиева и Кислямбаева — не побоялись выступить в газете с требованием привлечь к суровой ответственности, к суду, нарушителей революционной законности.

Нельзя было проходить и мимо того, что муллы, укрывшиеся на стройке за чужими именами, смущали вербованных казахов туманными угрозами о муках ада, ожидающих отступников от веры отцов, вели недвусмысленные разговоры о том, что земля должна во веки веков пребывать такой, какой раз и навсегда создал ее всемогущий аллах, и худое это дело — рвать горы, воздвигнутые им, полосовать землю рельсами… Грех. И мусульманам здесь не место.

Обилие дел — сложных, неожиданных, радостных, неприятных, необходимых, третьестепенных, наиважнейших… Волков уставал очень, но ему хотелось думать, что вот в таком же состоянии приподнятости находились люди во время гражданской войны, в которой он из-за позорной молодости лет не принял участия.

Чего только не случалось на стройке… Пришла как-то, вся в слезах, молодая женщина. Из поселкового Совета ее родителям отправили письмо с требованием забрать дочь — по причине распутного поведения. Приходится откладывать в сторону дела и заниматься спешным расследованием. В поссовете пожимают плечами — у них такого письма никто не отправлял. Потом выясняется — это ей отомстил бывший муж. Что-то надо предпринимать, чтобы отбить у него охоту к подлости.

Балхаш… Далекий, глухой. И каких только тут не повстречаешь людей. Вот хотя бы… Волков довольно часто сталкивался по делам с Соловьевым из коммунального отдела. Ничего особенного он за ним не замечал — работник как работник. А потом оказалось, что Соловьев — никакой не Соловьев. Настоящая его фамилия Балакин. В прошлом кулак. А еще во времена гражданской войны Балакин добровольцем ушел в карательный отряд к Колчаку. Производил налеты на сибирские села, где оставались семьи красноармейцев и коммунистов. Расстрелы, насилия. Балакин принимал участие и в расстреле девятнадцати коммунистов в Нижнесиняхинском сельсовете.

Он хотел отличиться на этой черной работе. И отличился — его произвели в офицеры, назначили начальником карательного отряда. Когда же с белогвардейщиной было покончено, Балакин незамеченным вернулся к своему хозяйству. В 1931 году за невыполнение заданий по хлебозаготовкам был осужден к двум годам лишения свободы. Но ему удалось бежать из-под стражи, а затем, добыв чистые документы, он завербовался на Балхаш плотником. Здесь и продержался три года, стал даже профоргом.

На Балхаше были обнаружены и взяты крупные рецидивисты-налетчики, проходившие по мокрому делу, — Кузнец и Бабаджан. Они в Сибири совершили побег из мест заключения и рассчитывали до поры до времени затеряться среди массы вербованных на далекой казахстанской стройке, где даже злосчастному Макару не могло бы прийти в голову гнать пасти своих телят.

Но — не затерялись, и вскоре их можно было снова увидеть на строительной площадке, только под охраной конвоиров. А среди горлохватской шпаны резко выделялся аристократическими манерами, дорогими костюмами, душистыми папиросами «медвежатник», хороша известный многим уголовным полициям Европы, любимый ученик и наследник короля сейфов — Адмирала Нельсона, того самого, о котором впоследствии написал рассказ Л. Р. Шейнин.

Встречались и другие, случайные. Так, во время торжеств и митингов на Прибалхашстрое играли — заслушаешься — ленинградские музыканты. Духовой оркестр в полном составе, во главе с «капельдудкой», прибыл на берега бухты Бертыс даже со своими инструментами. Лабухам пришлось совершить это не близкое путешествие по той простой причине, что однажды на поминках они слишком усердно угощались и по дороге домой, на Невском, поздней ночью грянули во всю медь «Боже, царя храни…»

Дел у Волкова было много, но как-то сил хватало на все — молодость, что ли… Вечером — побывать на репетиции джаз-оркестра, созданного его тезкой — Ванькой Зюзиным, комсоргом с ТЭЦстроя. И не только охота новинки послушать — надо посмотреть, все ли кружковцы добросовестно посещают занятия. Лабухам скоро домой, трудно предположить, что они захотят остаться. А какой же праздник или субботник без музыки?

После репетиции — ночью, попозднее, — пройти по баракам и землянкам, заглянуть в жилые юрты. Вчера выдавали зарплату, а есть тут некоторые, что зарабатывают на жизнь очком или бурой, и опять и опять подпольные банкометы, с запрятанным в рукаве тузом, приманивают новичков робкими выигрышами, чтобы потом пустить в чем мать родила. Говорят, снова, нарушив зарок, взял колоду в руки известный такой банкомет — Ветров…

…Но как бы он ни был занят, успел ли ночью поспать или нет, — Волков на протяжении дня заглядывал в лабораторию, а уж если сверхсрочные дела не позволяли, то хотя бы звонил: как с пробной плавкой? Коунрадская руда поначалу плохо поддавалась обогащению. Многие сотни опытов, но твердая технология процесса так пока и не установлена.