Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 6)
А вот не слыхал ли Раха — на Кара-Ада в двадцатом году белые высадили людей, без хлеба, без воды, высадили на погибель, и если кое-кого, пусть немногих, но все же удалось спасти, то благодаря ему, Кулекену.
— Было… — ответил старик, и снова стало невозможно отличить, что же ты читал у Паустовского, а что узнал в разговоре с человеком, на чьей жизни это происходило. — Были такие… Я слышал о них. Но что за люди, откуда они — никто не знал. Сам я их не видал. В ту зиму мой отец стоял не в Бекдаше, не в Сартасе, как всегда. Он кочевал в Косакыр.
Неторопливый разговор продолжался, и Абдыхалык отлично исполнял обязанности толмача, когда Рахадилу не хватало русских слов или же надо было поточнее передать смысл моего очередного вопроса.
А чем дальше, тем больше вопросов возникало. Конечно, мальчишка, который в толпе других мальчишек запомнил крепкого джигита с непривычными для казаха рыжими усами, не мог бы о нем много знать.
Но Раха ближе столкнулся с Кулекеном позднее — в 1922 году, в Бекдаше.
К тому времени Кулекен обзавелся лодкой — легким куласом — и рыбачил у берегов. Помощником с ним ходил Раха. Ему исполнилось шестнадцать, и он хотел помочь человеку, которого называл отцом. Родной отец умер, когда мальчику не было шести, и воспитывался он в семье близкого родственника.
Я снова попробовал выяснить: почему история спасения людей на Кара-Ада долгие годы никому не рассказывалась? Почему сам Кулекен не вспоминал о ней?
От Рахадила я услышал то, что подтверждало мою прежнюю догадку. Во-первых, у него много всего было в жизни, о чем он мог бы вспоминать. А во-вторых, Кулекен — человек сдержанный и немногословный — считал, что поступил, как и следует поступить мужчине, и не похвалялся своим поступком.
Раха, когда ходил с Кулекеном в одной лодке на рыбную ловлю, часто миновал остров Кара-Ада. Иногда они высаживались на его скалистом берегу (воды в море тогда хватало, и там было только одно место, куда лодка могла пристать беспрепятственно, и то в тихую погоду).
В закрытой бухточке ставили сети — там хорошо ловился судак. Вся рыба шла на продажу. Сам Кулекен никакой другой еды не признавал, кроме мяса. А из напитков даже шубату[7] предпочитал трехдневный кумыс.
С мальчишкой-помощником он не очень много разговаривал… Но однажды все же вспомнил недавний — в то время всего два с половиной года прошло — случай… Он вслух высказывал сожаление, что тогда, зимой, у него не было лодки. Хотя бы такого куласа… Если бы сразу за ними поехать, удалось бы спасти не девять человек, а больше. Те, что умерли уже на берегу, может, и остались бы в живых, если бы помощь подоспела раньше. Долго все-таки он скакал до пролива. А еще пока там русский снаряжал парусную лодку, пока — в шторм — они достигли острова… А могли и опрокинуться, такая в ту ночь ходила волна.
Рахадил слушал его с открытыми во всю ширь глазами, и ему хотелось бы побольше узнать… Но Кулекен снова замолчал, а приставать с расспросами к старшему не принято. Сколько хотел сказать, столько и сказал.
Еще два года спустя на Кара-Бугазе начались более или менее постоянные работы по сбору сульфата. Одними из первых на промыслы пошли работать сыновья Алибая — Жолдас, самый из них старший, и Кульдур. А Шохай стал плотничать. У них в роду было владение ремеслом. Изделия расходились по всему Кара-Бугазу, Мангышлаку, Устюрту.
Живет такой рассказ про Тайлака — их прадеда. К нему однажды приехал человек и сказал: «Я тебе пригнал барана. Посмотри — он уже привязан у твоей юрты. Баран твой, если сделаешь мне хороший нож». Тайлак сделал нож. И то ли этот человек — заказчик — пожалел барана, то ли у него был такой уж склочный нрав, но он стал распространять слухи, что барана-то отдал самого лучшего, а нож прославленного мастера оказался никудышным. Через несколько месяцев Тайлак повстречал заказчика в знакомом ауле на свадебном тое. Сказал ему: «Дай нож». Тот дал… Тайлак одним ударом перешиб тяжелую баранью кость, которую подали с бесбармаком. Еще раз ударил — и еще такую же кость перешиб. После этого, ни слова не говоря, он пустил нож по рукам. На лезвии не было ни единой зазубрины. И тогда вое увидели — кто делает свое дело как настоящий мастер, а кто занимается болтовней, недостойной мужчины.
Братья обосновались в Сартасе, тогда это была, пожалуй, столица северных промыслов. Но Кулекен здесь подолгу не задерживался. То он встречал в песках красный отряд, в стороне форта Урицкого (бывший форт Александровский, а ныне Форт-Шевченко), и шел с отрядом до Хивы, а точнее — до Ходжейли на Амударье, откуда они уже и сами могли найти дорогу. Или — тоже проводником — уходил с экспедициями, которые в те годы стали забираться все глубже и глубже в пустыню.
В связи с одной такой экспедицией Раха назвал имя молодого Покровского. (Кстати, о нем же в разговоре с Абдыхалыком упоминал Жонеу.)
Пока что я добросовестно излагал совпадающие по разным источникам события. А сейчас будет одна версия. Но это все же — версия, а не пустое фантазирование. Основой служат факты, и те, что я знал раньше, и те, что выяснились позднее.
Кто такой Ремизов, который в книге у Паустовского зимовал на метеостанции в Кара-Бугазе и с помощью которого Кулекен добирался до острова? Кто такой Ремизов, который впоследствии вместе со спасенным матросом-большевиком, эстонцем Миллером, ушел в Астрахань, в Красную Армию?
Еще после первой поездки я написал письмо с управление гидрометслужбы Азербайджана с просьбой поднять архивы и узнать имена первых сотрудников «ге-ми» — так называют в Кара-Бугазе гидрометстанцию, которая действует и поныне.
Ответ из Баку исключал дальнейшие поиски в этом направлении. Заместитель начальника Л. А. Гаммал писал мне:
«После тщательной проверки архивных данных: станция Кара-Богаз-Гол была открыта в июне месяце 1921 года гидрометслужбой Каспийского моря. Станцию открывал т. Щербак Сергей Яковлевич. В справочных материалах наблюдения станции также помечены с VI месяца 1921 г.
…Станция расположена на восточном берегу пролива, соединяющего с морем залив Кара-Богаз-Гол. Местоположение станции не менялось со дня открытия. Судьба бывших наблюдателей нам неизвестна, а т. Щербак С. Я. погиб во время блокады Ленинграда в Великую Отечественную войну».
Июнь 1921 года, а события на Кара-Ада — это январь 1920-го. И когда Раха сказал «молодой Покровский», я поинтересовался — почему молодой? А кто был его отец?
Старый Покровский, — а может быть, и не старый, а старший, — работал в Кара-Бугазе в 1919-м и 1920 годах. К кому же, если не к нему, мог кинуться Кулекен за лодкой, когда заметил дымы над островом? Знакомство продолжалось и дальше: Покровский после гражданской войны возвращался сюда. Очевидно, он и сына сумел заразить неистребимой любовью к исследованиям, к покорению необозримых пространств, которые привыкли называть мало что определяющим словом — п у с т ы н я.
Сын учился, стал геологом и уже во второй половине двадцатых годов попал на восточное побережье Каспия — обетованная земля для человека, наделенного пылким воображением, мужеством, энергией. Тогда понятно, почему молодой Покровский из местных казахов предпочитал выбирать в проводники Кулекена, и почему Кулекен охотнее всего уходил с ним. Они были, что называется, свои люди.
В те годы особенно работа поисковых партий была связана со многими лишениями, трудностями, опасностями. Известен случай, когда группа молодого Покровского заблудилась в песках, потеряла всех вьючных животных. Ни воды, ни пищи… Почему-то в тот раз они были без Кулекена, и Кулекен, когда они не вернулись вовремя — прошли все сроки, — нашел их в самом отчаянном положении. И привел в Сартас. (Об этом же рассказывал Абдыхалыку Жонеу, он даже назвал колодцы, через которые Кулекен вел геологов: Балнияз, Шагала, Омшаллы, это к северо-востоку от Кара-Бугаза, глухие, непроходимые места.)
На прощанье Раха дал нам адрес Ауес — жены покойного Кулекена. С дочерью Татибай и зятем Енсегеном — все вместе, одной семьей, — они живут на колодце Суйли, в двадцати восьми километрах за Хасаном. Раньше назывался: Узун-Суйли; у з у н — длинный, глубокий, с у й л и — водоносный, воды там много. Потом появились новые колодцы, по глубине — не меньше, и этот стали звать просто Суйли. Там не совхоз. Там овцеводческая ферма колхоза «Комсомол».
Редакционный «ГАЗ-69» миновал последний дом райцентра и вырвался на свободу.
Гора, видневшаяся впереди, называлась Жанаша, большая лощина, промытая на протяжении веков весен ними водами, носила то же имя — Жанаша-сай, и колодец в лощине, у которого стояли две юрты и бродили одногорбые верблюды, был известен как Жанаша-сай-Кудук…
Мы поднялись на гору.
Впереди была пустыня, всегда такая разная для непредубежденного глаза. Здесь она прикинулась холмистой равниной, поросшей селе́у — клочковатой, как брови старика, травой. Самый первый корм для баранов. И верблюды, встречавшиеся по дороге, тоже, видимо, отлично понимали, что селеу гораздо приятней на вкус, чем обычный жантак — жесткая колючка, прозванная верблюжьей.
Нас с Абдыхалыком на колодце Суйли ждала важная встреча… Но я был бы согласен, чтобы никогда не кончался этот солнечный декабрьский день, и чтобы дорога все так же надвигалась в ветровое стекло, и огромное пространство — желтое от солнца и песка, зеленое от травы, голубое от неба.