Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 46)

Контрольный пункт, где отмечались прибывающие подразделения, помещался дальше, в здании конторы участка.

— А где это? — спросил Рауф.

— Идем, я знаю, — сказал Костя. — Я бывал здесь.

Они прошли через поселок, окруженный лесом решетчатых вышек, головастыми кланяющимися качалками. На мокром песке чернели жирные пятна пролившейся нефти. В здании с плакатом «Все для фронта, всё для победы!» им показали, куда пройти. Широкоплечий капитан, у которого один рукав гимнастерки был пустой, придавил их предписание чугунным пресс-папье и сделал отметку о прибытии.

— Неплохой марш-бросок, орлы… В контрольный срок уложились, даже сократили его на полчаса. В красном уголке — привал, один час. Потом ваше отделение следует обратно тем же маршрутом. В районе моста тихо, артобстрел прекращен. Ясно?

— Так точно, ясно, — ответил Костя. — Товарищ капитан, разрешите доложить?

— Докладывайте.

— Боец Васильев выбросил по дороге песок из мешка. Он же, вопреки приказу, прошел зону артобстрела напрямик.

Капитан вздохнул и посмотрел на Костю.

— Так, так… Чепе, значит?

— Чепе. Считаю его раненым. Обратно он идти не может.

— Да, не может, — согласился однорукий капитан. — О факте неподчинения доложите командиру своей роты. Кто у вас?

— Старший лейтенант Григорьев.

— Знаю. Можете идти. А вы, Васильев, обождите. Не здесь — в коридоре.

В коридор они вышли вместе.

— Недисциплинированность? Неподчинение? — тихим от ярости голосом спросил Володька, уже когда сидели в красном уголке.

Левка, Игорь и Рауф подвинулись поближе, чтобы вмешаться и сразу разнять их, если начнется драка.

— Недисциплинированность — это, чтоб покороче объяснять, а на самом деле…

— Марина…

— Ты Марину не трогай. При чем тут Марина? И хватит! С тобой на фронте бы, под Москвой…

— Дурак ты! Мне же лучше — меня в город повезут на машине. А вы — топайте!

— На фронте такому сержанту свои ребята всадили бы пулю, — усмехнулся Володька.

Он вышел, хлопнув дверью.

Костя постукивал кулаком по столу, по выцветшему кумачу. Надо бы выйти следом и поговорить как мужчина с мужчиной. Сколько можно пересиливать себя.

На столе лежал листок с отпечатанной на машинке сводкой, — вчерашняя, вечерняя. Те же направления — Калининское и Волоколамское. И еще, новое — Ростовское. Несколько дней подряд сообщалось иначе — «на одном из участков Юго-Западного фронта». В этой же сводке говорится о трех бойцах-автоматчиках, оборонявших ночью мост. Втроем они уничтожили больше сорока вражеских солдат и отстояли переправу… Москва — по-прежнему в опасности. И такими незначительными показались Косте их сегодняшний поход и стычка с Володькой.

Володька, когда ребята выходили строиться, отвернул голову, чтобы ни с кем не встречаться взглядом.

Короткий зимний день исчезал на глазах. Потом совсем стемнело. Хорошо хоть перестал снег. Костя хлюпал по грязи и старался угадать, застанет ли он Марину в школе, когда придут сдавать оружие военруку. Если успеют до девяти, то застанет. Их школу перевели в другое здание, занятия идут в три смены. А в той, в старой, — госпиталь. И странно видеть в окне своего класса бледного человека с рукой на перевязи, в сером байковом халате, или другого — у того вся шея забинтована, и издали похоже, что он в жабо.

Рассказать ли Марине про Володьку? Война, военные занятия как-то отдалили их от девчонок. У них были свои мужские дела и свои оценки поступков и слов. И девчонки чувствовали это.

Внезапно им в спину ударили два луча. Мимо проскочил «пикап».

— Володька поехал, — сказал Игорь.

— А черт с ним! — сказал Рауф с нескрываемой завистью.

Костя решил — он расскажет Марине, иначе Володька, бедная жертва, сам затеет разговор, и вся эта история может предстать совсем в другом освещении. А что… а вдруг он действительно подлец, сукин сын и предатель?

— Ребята! — остановился Костя. — Скажите мне, только честно… Я сто́ю того, чтобы всадить мне пулю в затылок?! На фронте? Скажите, я это заслужил?

— Да брось ты! — сказал Миша Треухов. — Володька — Володькой. Но когда ты докладывал, ты же знал, что и тебе, командиру, перепадет за это от нашего старлея. Правда, ребята?

— О чем разговаривать? И так все ясно всем, — прервал его Рауф.

— Идемте, — вмешался Игорь. — А с Володькой мы и сами поговорим, вот будет комсомольское собрание. Кончились игрушки! Война! И скоро мы пойдем не с этими деревяшками…

Два желтых столба, подпиравшие темноту, исчезли за перевалом. Отделение уже поднималось к Волчьим Воротам.

ШОФЕР

По вечерам Костя лежал в темноте с открытыми глазами. Чтобы уснуть, ему не хватало перестука тяжелых, литых колес, к которому он успел привыкнуть за месяц дороги. Рассохшиеся деревянные козлы скрипели при малейшем движении.

— Ты не спишь, Костя? — спрашивала мать. — Спи… Завтра у нас трудный день, надо как следует выспаться.

— Я сплю, — отвечал он.

И послезавтрашний, и вчерашний — все дни были трудные. Приезжих подрядили копать картошку из расчета десять ведер колхозу, а одиннадцатое себе. За день — мешок-полтора в зимний запас. Особенно в первое время вставать по утрам — это было настоящее испытание. И все же вставали, кряхтя, охая, и пока добирались до картофельного поля, немного приходили в себя.

Костя копал, а Александра Николаевна выбирала клубни. Она не успевала за ним, и, пройдя ряд, он бросал лопату и возвращался помогать ей.

В полдень закипала общая картошка в большой закопченной цебарке, а хлеб и соль каждый приносил с собой. Александра Николаевна выменяла свою жакетку на пуд муки, и хлеб им пекла Настя Бабичева, которая работала на картошке по соседству с ними. Это она в первый день показала Косте, как сподручнее держать лопату и как направлять ее, чтобы острие не калечило клубни.

Иногда в перерыв на стан подъезжал Филипп Савельевич Неесало — колхозный полевод. Полсотни лет человеку, и с добрым гаком полсотни, как тут говорят, а в курчавой русой бороде ни одного седого волоса. И однажды Филипп так ухватил за налыгач шарахнувшихся волов, что те чуть не попадали с копыт.

Слушая его рассказы, Костя с удивлением думал: а ведь Филипп Савельевич застал то время, когда тут ни поселка, ни полей вокруг — ничего этого не было. Когда?.. А всего сорок лет назад. Сперва в эти степи с лоскутной Полтавщины пришли ходоки. Но земли по-над Ишимом оказались заселенными, и в недавно обжитых деревнях незваных пришельцев встречали настороженные глаза.

Из троих двое уже были готовы возвращаться домой. Но Савелий Неесало настоял продолжать поиски. Тут им помог один бывалый киргиз — так тогда звались казахи — по имени Жарылгап. Он не только снарядил им лошадь за сходную оплату, он дал в проводники старшего сына и посоветовал отъехать верст за тридцать пять, за сорок. Там нет реки, зато есть Кайнар-Коль. А что река, что озеро — какая разница. Все одно вода.

Спутникам Савелия место не понравилось, и они подались обратно к чугунке. А он заупрямился и остался, выписал семью. И еще полтора десятка односельчан соблазнилось ехать на вольные земли, тоже с семьями. Имя дали поселку — Неесаловка. В отличие от многих других, где жили только украинцы, сюда подселялись и русские, и казахи из окрестных аулов.

Земли вокруг хватало, не то что конем — нынешней машиной за день не объедешь. Дороги нехоженые, а десятины немереные. В Неесаловке кроме колхоза «Маяк социализма» в середине тридцатых годов создали и совхоз «Озерный».

Про все это Костя написал Марине, потому что не будешь же в письмах от первой строчки до «целую, твой Костя» вспоминать последний вечер в Баку, голубое окно в ее комнатке. Он писал и про то, что стал заправским картофелекопом, утром свободно разгибается, не чувствуя боли в мышцах, а когда по вечерам бригадирша замеряет ведрами, кто сколько накопал, то его доля ничуть не меньше, чем у людей, привычных к крестьянской работе.

Настя прикатывала тележку, и Костя впрягался в оглобли и вез заработанную картошку домой, а на ухабах женщины помогали ему, упираясь лопатами в задок тележки.

— Вот ведь как устроен человек, — говорила мать. — Раньше я и подумать не могла — поднять ведро воды. А уже нести!.. И не потому, что я была неженкой. Я действительно не могла. А в госпитале, когда раненых мы разносили по палатам? А тут? И таскаю полные ведра, и не разгибаюсь с утра до вечера. И мои почки покоряются, терпят.

— Чего ж не терпеть? — вздыхала Настя. — А куды денешься? Зима-то у нас, ой, и длинная. Без картопли голодом насидишься. Хлеб, слыхать, дорогой будет. Хуть картоплю выкопать до белых мух…

Проселочная дорога с поля вела мимо небольшой рощи, где вперемежку стояли бледно-зеленые осины и белоствольные березы. Впереди, ближе к озеру, в несколько порядков выстраивались потемневшие бревенчатые избы, белые мазанки с плоскими крышами. Над ними подпирали небо ровные столбы дыма, если погода была тихая, а чуть ветер — стлались черно-серые гривы.

Костя шагал по дороге, тележка дребезжала.

Осенняя степь. Ковыль, ходящий волнами, островки рощ. Синее озеро прихвачено ледком, и потому вода в нем спокойная, даже когда заходится ветер. Ничего не скажешь, красиво. Для Филиппа Савельевича, младшего сына того, первого Неесало, для Насти, которая уже тут родилась и выросла, вышла замуж и родила троих детей, — для них нет на земле места лучше, чем Неесаловка, освещенная вечерним красным солнцем.