Алексей Баев – Грехи и погрешности (страница 47)
Так вот. То ли воздух ночной был чист, то ли ещё что, но, стоило Вальке дыханьем холодную медь отогреть, чтоб губы к ней не примёрзли, да дунуть в трубу хоть и с секретом – это когда губы сжаты плотно-преплотно, – но со всей дури, звук и вышел. Аж стены затряслись, и с крыши вовнутрь хлева солома посыпалась.
Что тут началось! Кто-нибудь видал, чтоб курица зараз по нескольку яйц сносила? Нет, конечно. Вот. А у Волиных в то утро все до единой по два, а то и по три выдали. И телёнок слабенький, на которого надежды почти не было, – это даже вчерашний ветеринар, цокая языком и головой качая, говорил, – на ноги вскочил и замычал тут же. Через минуту отец принёсся и, о порог запнувшись, чуть не упал. Начал было на Вальку-озорника ругаться, да на полуслове язык и прикусил. За голову схватился двумя руками. Ушло похмелье. Правую ногу поднял и в воздухе её согнул. Нет хромоты! Пропала неведомо куда вместе с нестерпимой болью разбитого колена, что с середины войны мучила…
Только с трубой эти перемены из Волиных тогда ещё никто не связал. Даже Валька. Мол, мало ли на свете чудес случается?
Прошло лет пять, а то и больше, пока в дом Волиных не зачастил очкарик один, Стёпка, недавний распределенец из городского культпросветучилища и одновременно Алёнкин ухажёр. Снимал он комнату у соседей, ходил при галстуке и работал в Доме культуры библиотекарем. Самогонке и даже вишнёвой наливке предпочитал чай с малиновым вареньем да сушками, разговаривал на русском, но всё ж каком-то не совсем понятном языке. Декламировал на память удивительные стихи не про советских вождей, не про войну и даже не про трудовые подвиги масс, а все больше о любви не к целому народу, а к отдельно взятой женщине, ну и, до кучи, о безысходной тоске-печали, от этой любви то и дело возникающей. Отец на время посещений библиотекаря картинно сплёвывал, брал с полки бутылку и уходил к соседу «играть в шашки», Валька убегал гулять, а мать с сестрой сидели за столом и слушали «штудента» как заворожённые, краснея от собственных неприличных мыслей и мечтательно блуждая взглядами по выбеленному хлоркой дощатому потолку.
В один из таких романтических визитов Степан, напившись чая с малиной и до хрипоты начитавшись стихов, отвалился на спинку стула и бросил взгляд в угол, в котором стоял кофр с только что реабилитированной, а потому возвращённой в избу Валькиной трубой.
– А это что у вас? – спросил он. – Уж не музыкальный ли инструмент?
– Он самый и есть, – ответила Алёна. – Труба братова. Только Валя в неё в последнее время почти не дудит. Надоела, наверное.
– Труба? Такая длинная? – поднял брови Стёпа. – А взглянуть на неё можно?
– Чего ж нельзя? Гляди на здоровье, – ответила мать, вытаскивая щипчиками из стеклянной вазочки кусок сахару. – За просмотр денег не берут.
Степан встал из-за стола, прошёл в угол, сел на лавочку, положил футляр на колени и отщёлкнул хитрые щеколдочки. Приподняв крышку, он с минуту молча рассматривал инструмент, не доставая его из пурпурного бархатного чрева, даже не прикасаясь к нему пальцами. Потом вытянул из нагрудного кармана носовой платок, промокнул им выступившие на лбу капельки пота и, спрятав обратно, осторожно сомкнул кофр.
– Делаааа… – только и вымолвил он.
– Что? – в один голос спросили мать с дочерью.
– Да так, – загадочно улыбнулся библиотекарь, снял кофр с колен и, встав, вернул его на прежнее место. – Интересная вещица. Старинная. У моего брата, у Георгия, похожая, кстати, есть. Он в Москве живёт. В оркестре играет.
– В оркестре?! В самой Москве?! – изумилась Алёна. – Вот это да!
Степан вернулся к столу и, налив из самовара в чашку кипятку, потянулся за сушкой.
– Жорик на той неделе ко мне в гости приедет. А трубу свою он завсегда с собой возит. Если хотите, устроим небольшой концерт.
Концерт удался на славу. Георгий оказался настоящим виртуозом. Только играл не на своей трубе, что оказалась действительно на Валькину жутко похожей, а на кларнете. Жорик, шустро бегая пальцами по кнопкам, выдувал из хитрого инструмента такие трели, что у Волиных дух захватывало. Даже у отца семейства, который к музыке был совершенно равнодушен. Волин-младший, которому предложили простенькую дудочку, составить дуэт гастролёру наотрез отказался. Постеснявшись собственного непрофессионализма, а вслух «честно» сославшись на больное горло. Никто, впрочем, на Валькином участии в представлении особо и не настаивал.
После концерта устроили небольшой банкет. Ради такого случая мать напекла пирогов, а отец вместо традиционного самогона выставил на стол бутылку магазинной водки.
Прощались за полночь. Расставались добрыми друзьями. Вот только Георгий по ошибке, наверное, взял из угла, где стояли во время пиршества оба футляра с трубами, похожие как две капли воды, Валькин инструмент. А свой, и это вполне естественно, оставил. Не вор ведь, в конце-то концов. Так, обычный растяпа.
Пользуясь случаем, Валька, следующим утром обнаружив подмену, к братьям не заспешил. Наоборот, уселся на кровать и принялся рассматривать чеканку чужого инструмента. Похожая. Должно быть, из рук того же мастера. Да вот только людишки здесь совсем не те. И картинки жутковатые. Никто ни кашу не варит, ни рыбу не ловит, ни хлеб не жнёт. Знай, рубят друг дружку длинными мечами, копьями колют, стрелы пускают, избы жгут… Одни лишь всадники крылатые те же самые. Вот только левый теперь дудит вместо правого, как на своей трубе было. Правый же свой инструмент к груди прижимает, словно выронить боится.
Паренёк поднёс инструмент к губам и, сжав их плотно, дунул. Звук вылетел густой, низкий, но отчего-то пронзительно тревожный. И Вальке стало так грустно, что захотелось вдруг идти на речку, привязать к шее камень и утопиться. Ужас! Никогда даже похожих мыслей в его голове не возникало.
А минут через пять в избу Алёна вошла. И с порога возмущённо затараторила:
– Представляешь, яйцы из-под кур брала, одно кокнула случайно, а оно тухлое! Другое на пробу разбила – и оно. И третье такое же. И другие. Вонища! Потравил нашу птицу кто, что ли?
Валька, ни слова не говоря, бросил трубу в футляр, застегнул его на щеколды, схватил подмышку и как был босиком, бросился из дому прочь. Промелькнувшая было мысль пока чётко не оформилась, но парнишка откуда-то знал – трубами надо с гастролёром обменяться обратно. Во что бы то ни стало.
Да только музыканта, соседка сказала, у которой библиотекарь квартировал, нет. Уехали спозаранку на попутной. А как же, и сам Стёпка с ним укатил. Из клуба, вертопрах этакий, ещё намедни уволился, бросил библиотеку без хозяина. И адреса никому не оставил.
В общем, исчезли братья из Андреевского.
А не прошло месяца, стёрло с лица земли и семью Волиных.
Сначала отца в драке прирезали заезжие шабашники. Потом, похоронив любимого супруга, слегла с сердечным расстройством мать. Да так и кончилась за тройку дней. А ещё через неделю Алёна ушла в лес по грибы. Ушла и не вернулась. То ли в чащобе заплутала и на медведя нарвалась, то ль в болоте утопла, то ли подорвалась на оставшейся с войны мине – тогда этого добра ещё много было. В общем, до зимы искали. И останков не нашли.
Да и сам Валька чудом не погиб. Сбил-переломал паренька неизвестно откуда вылетевший на пустую дорогу шальной грузовик.
Несколько месяцев провалялся паренёк на койке в гипсе и под капельницами, но выкарабкался. Даже старенький врач из областной больнички, который всю войну прошел и всякого навидался, сказал тогда счастливчику:
– Должно быть, ты, парень, в добротной рубахе родился, коль саму смерть сумел обмануть. Любит тебя Господь…
Волину ж с тех пор снились те самые трубы медные. И своя, добрая и светлая, приезжим чёртом намеренно уворованная – в этом Валентин более не сомневался. И чужая, замотанная вместе с футляром в холстину и закинутая от греха на чердак. А как же – выкинь, найдёт кто, и будет ему горе. И уничтожить нельзя – а ну, как и у этого инструмента есть своё назначение? Сломать-то – ума много не надобно…
Зять, доставив стариков, переоделся и вновь умчался. «Дел невпроворот». Валентина Васильевна приготовила роскошный обед, и, когда все поели, ушла с Катей в ее комнату. Волин остался в гостиной перед телевизором и, усадив Варю на коленки, одним ухом слушал ее сбивчивые рассказы о множестве ничего не значащих для взрослого человека событиях, другим же старался уловить комментарии свежих новостей с экрана. Наконец информационный выпуск закончился, и Валентин Васильевич, опустив внучку на пол, предложил:
– Не хочешь, Варюша, прогуляться по округе? А? Покажешь мне тут всё.
– Пошли! – весело крикнула внучка. – А ты меня кораблики резать научишь?
– Не вопрос, внучка. Научу, – улыбнувшись, кивнул дед. Он достал из кармана пиджака старенький складной нож с коричневыми пластмассовыми накладками на рукояти и в подтверждение своего слова протянул его Варе. – Только осторожней, детка. Очень острый, не порежься.
– Ух ты! – обрадовалась девочка. – Настоящий ножик! А папа мне не дает, говорит – не женское это дело.
– Прав папа, не женское, – весело хмыкнул Волин и первым вышел в холл.
Кофр так и стоял в уголке меж стульев. Сердце бешено забилось: он! Но откуда? Как он сюда попал? Валентин Васильевич не мог спутать этот футляр ни с каким другим не только по габаритам и хитрым щеколдочкам, каких больше ни разу не видал. Нет, диагональный «андреевский» крест, с остервенением вычерченный гвоздём, когда пропала Алёна, это «клеймо зла» поставленное собственноручно, не узнать он не мог. Даже спустя столько лет.