Алексей Баев – Грехи и погрешности (страница 4)
– Хорошо, Евгень Ваныч, – Варламова, собравшись с силами, поднялась с диванчика, потрясла головой – больно, конечно, но терпимо – и пошла к выходу в коридор. Вдруг вспомнив нечто важное, остановилась у двери, обернулась. – Профессор, у них посуду б надо убрать. Там, кроме тарелок, вил…
– Что? – не дав договорить, повернулся к ней Казаринов. Выглядел он совершенно потерянным. – Посуду? Да, да, уберём… Идите, Нина, идите… Свете скажите… или, если ушла, ещё кому…
И вот уже утро. Полное нехороших и тягостных предчувствий. Ещё сон этот идиотский…
Варламова прошла через пост наблюдения – мониторную – к двери, ведущей в «апартаменты». Взялась за ручку, подёргала. Закрыто? Странно. Задвижка-то в «зелёном» положении. Изнутри заперлись? Но как такое возможно? Чертовщина, право слово…
Нина отошла к столу, уселась в кресло и подвигала джойстиком. Огромный монитор с изображением, разбитым на двенадцать секторов – по количеству камер, моргнул и ожил. Никакого движения…
Так, а это что?
Четвёртая камера направлена на входную дверь. Что??? Стул? Они зафиксировали дверь, вставив ножку стула в дверную ручку? Ну, вообще! А ещё говорит – не потерянное звено… Эй, сами-то где спрятались? Ага, один, кажется, есть. Восьмой сектор. Без штанов. Значит, Джумбо. Но какого лешего, простите, он дрыхнет на голом полу возле бассейна? И поза какая-то странная… рука в воде… Боже, что это?! Ох ты…
Из кармана запиликало. Телефон. Евгень Ваныч? Ну, слава богу!
– Нина Витальевна Варламова? – голос, говоривший в микрофон казариновского аппарата был не знаком.
– Да. Кто это? Вы звоните с теле… – Нина не договорила.
Её перебили:
– Доктор Жуков, кардиология. Нина Витальевна, соболезную, но профессор Казаринов несколько минут назад скончался.
– Что?
– Евгений Иванович умер, Нина Витальевна. Вы… вы меня слушаете? Он…
Надо…
Надо взять себя в руки. Закрой глаза и дыши. Глубоко. Выдыхай. Меееедленно.
Раз – два-а… Раз – два-а…
– Нина Витальевна, вы…
– Да. Извините, пожалуйста. Просто…
– Понимаю. Вы… вы сейчас в состоянии говорить? Или, может, созвонимся попозже?
– Я в состоянии, – Варламова старалась говорить спокойно. Пока получалось. – Но почему вы звоните мне?
– Такая штука… – доктор сделал небольшую паузу. – Такая, понимаете… В общем, Нина Витальевна, Казаринов попросил… Профессор перед смертью ненадолго пришёл в себя и единственное, что он попросил, это позвонить вам и передать… Вы меня слушаете?
– Да, да, я вас внимательно слушаю. Что он просил передать? Доктор?
– Секундочку… Он сказал дословно: «Патч не имеет к этому отношения. Это сделал я. А компьютер дал сбой. Записи нет»… Нина Витальевна, вы что-нибудь поняли?
Взгляд остановился на стакане с остывшим чаем. На том самом, что засоня практикантка принесла профессору ранним утром. Теперь ему – чёртову чаю – один путь. В канализацию…
Один? Один путь? Э, братцы! Мы ещё повою…
– Нина Витальевна! Алло!
Ох, зараза! Врач же на линии.
– Нина Ви…
– Да, доктор. Простите, мысли… Я всё прекрасно поняла… Всё. Спасибо вам. Родственникам мы сами сообщим. Вы только, если кто-нибудь спросит, подтвердите, пожалуйста, последние слова профессора. Хорошо?
– Естественно, Нина Витальевна. Если вы разрешаете. А то этика, понимаете ли…
Патч открыл не сразу. Минут через пять. И только тогда, когда Варламова перестала стучать, назвалась и попросила: «Патч, это я, Нина. Открой, пожалуйста. Ну, Патч!»
Он стоял перед дверью с опущенной головой. Весь в крови. В разорванных, потерявших привычные цвета, фланелевых штанах. Одной рукой держался за бок. Так, словно у него переломаны рёбра. В другой, опущенной и подрагивающей с частотой нервных импульсов, сжимал измятый альбом. Нина заметила, что тот раскрыт на страничке с… её портретом?
Да. Нет сомнений. Именно с её.
– Пойдём-ка, дружочек, в другую комнату. Тебя надо осмотреть… а здесь прибраться. Пойдём?
Патч поднял голову и пристально посмотрел Варламовой в глаза. Потом протянул ей альбом и, когда Нина взяла, кивнул. В сторону мёртвого Джумбо, лежащего возле бассейна с сервировочным ножом в глазнице, она старалась не смотреть…
Несмотря на субботу, Гуманиториум кишит народом. Приехали, кажется, все.
Ещё бы!
В то, что умер профессор Казаринов, убив перед собственной смертью одного из своих питомцев – Джумбо – верится с трудом. Даже если Евгений Иванович и впал в какой-то дичайший приступ неконтролируемой ярости, чего с ним никогда не случалось, то вонзить нож не в сердце, не в шею, не в живот… Впрочем, документально подтвердить или опровергнуть факт теперь всё равно практически невозможно. Какой-то олух пролил сладкий чай на внешний диск. На тот самый, на который велись записи наблюдения. Алексей Варламов – экстра-профессионал и одновременно шеф айтишного отдела исследовательского фармкомплекса – говорит, что займётся проблемой лично. И, вероятно, он сможет восстановить кое-какие моменты. Но гарантий – вот засада – не даёт.
Все суетятся, бегают туда-сюда, создавая броуновское движение тел в белых халатах.
Одна только Нина сидит за дежурным столом возле входа, покачивает на трапеции довольного Мичурина, что-то ему говорит. Какую-то ерунду. Вот, послушайте:
– Эх, Мича… Сейчас бы курнуть. После всего-то, а? Жаль, давно бросила. Вон, даже спички какой-то садюга оставил, – на столе возле альбома с её портретом работы мастера Патча лежит пошарканный коробок. – Они издеваются, да? Про сигаретку-то забыли… И стрельнуть не у кого. Вот ведь зараза, нынче все некурящие… Слушай, Мичурин! А у тебя, случаем, нет? Сигареты?
– Вар-вар-лам, – отвечает умный скворец и вдруг, шумно расправив крылья, взлетает к самому потолку. Оттуда планирует на шкаф, шуршит чем-то, должно быть, роется клювом в припрятанных «сокровищах». Наконец, появляется на краю с зажатой в зубах… Тьфу ты! В клюве… Конечно же, в клюве! Ну, какие у птиц зубы?!
Мятая цигарка, принесённая Нине умницей Мичуриным, лежит на столе рядом с коробком. Но желание курить пропало.
Хочется домой. На машине. Пешком дико холодно. Минус тридцать.
Хочется домой. Очень. С Лёшкой и с Патчем.
Которые, слава богу, есть.
Да. Есть.
И с Евгень Ванычем.
Которого, к сожалению, уже нет.
Нет…
Такой вот Гуманиториум.
Наледь
Мысли, мысли, мысли… Они постоянно роятся в моей голове, вызывая чувства и эмоции, окрашиваясь попеременно то в светлые тона, то в тёмные, играют оттенками и нюансами, лучатся светом, погружают во мрак. Или летят неизвестно куда, только дай слабину, доставь им ничтожный шанс обрести волю…
Ох уж мне эти стереотипы.
Ну почему, скажите, если кто грубо сквернословит, он обязательно «матерится, как сапожник»? Вы речь… ну, например, кровельщиков слышали? Или грузчиков? Или тех же менеджеров в курилке? Отчего, если зол человек, то непременно «как собака», а хитёр «как лиса»? Дома у меня живёт милейшее и совершенно бесхитростное четвероногое создание обычной для улиц породы «полутакс». По имени Лисицын. Нет, ясное дело, не по имени, конечно, а по кличке. Хоть раз бы на кого, собака, рыкнул или недобро тявкнул. У самого зла порой не хватает, когда вижу, как мой Лисицын облизывает физиономию моей же тёще, старухе склочной и зловредной. И за что, спрашивается? За колбасу? За косточку? В том-то всё и дело, что не за лакомства свои собачьи, не за гастрономические радости, а просто так, от искренней своей любви ко всему живому. Сволочь ласковая!
Впрочем, мысли мои сегодня не о том Лисицыне, а о совсем другом, в честь которого добрейший полутакс, подобранный на улице в нежном возрасте, и был назван. О старом моём знакомом – о Гоше.
Этот самый Гоша Лисицын, интеллигентный человек, пусть простоватый и немного застенчивый, обладатель густой рыжей шевелюры и совершенно альтруистического характера имени матери Терезы, работает сапожником. Арендует малюсенькую – полтора на полтора – коморку, спрятавшуюся под дальней левой лестницей огромного торгового комплекса, возведённого некими уникальными градостроителями на месте уникального же старинного квартала позапрошлого века, некогда украшавшего совсем неинтересный ныне центр.
Клиентов у Гоши не очень-то много. В основном старые, такие же, как и я, знакомцы, что не могут до сих пор привыкнуть с появлением трещинки на подошве тут же нести любимые боты на помойку. Сколько лет прошло, а не выветрились у нас из головы воспоминания об очередях за чехословацкими туфлями или за югославскими сапогами по записи в профкоме. Может наш сапожник, если возникнет в том надобность, не только профилактику поставить, набойку на каблучок или хитрую противугололёдную подковку с шипчиками, но и подошву поменять, валенки подшить и даже прохудившиеся резиновые сапоги хитрой заплаткой-аппликацией украсить. Знает всех нас, постоянных, не только в лицо и по фамилии, заносимой неизменным, предварительно послюнявленным химическим карандашом, в журнал, но и по имени (старших – по имени-отчеству). Для каждого у Гоши припасена улыбка, доброе слово, свежий анекдот без клубничного привкуса, а если придёте вы с малолетним дитём своим или внуком, то для чада и карамельная конфета «Гусиные лапки» в аппетитно шуршащей слюдяной обёртке наверняка отыщется…
Гоша появился в нашем городе чуть меньше двадцати лет назад – восемнадцать или девятнадцать. Точно не помню. Но дело было летом, в середине июля.