Алексей Баев – Грехи и погрешности (страница 37)
За решёткой, сваренной из арматурных прутков и выкрашенной серебрянкой, на фоне стеллажей с продуктами и напитками скучала, разглядывая собственные ногти, молоденькая продавщица, которая не подняла голову даже на скрип открываемой двери. В общем зале возле окна стояли двое мужиков бомжеватого вида. Один из них вскинул на Ковалёва мутные слезящиеся глаза, отвернулся и, взяв с подоконника пузырь, разлил по пластиковым стаканчикам остатки дешёвого портвейна.
Александр Алексеевич оттянул шарф на шею, прокашлялся и, взявшись рукой за прут решётки, обратился к продавщице:
– Здравствуйте, девушка.
– Ага, – кивнула та, не поднимая головы. – Вам чего? Водки?
– Ну… почему ж сразу – в-водки? – голос доцента прозвучал нерешительно. С дрожью. – Мне б колбаски граммов триста… «Докторской».
– Какой? – на этот раз продавщица глаза таки подняла. Было очевидно, что с такими просьбами ночная публика обращается к ней не слишком часто.
Ковалёв отчего-то покраснел и перешёл на шёпот:
– У вас «докторская» колбаса есть?
– А-а! – дошло, наконец, до продавщицы. – Приспичило, значит. Бывает.
– Приспичило, – вздохнув, кивнул Александр Алексеевич, – бывает.
Один из мужиков в углу громко загоготал. Тот самый, что давеча разливал портешок. Ещё и со своим «поздравлением» встрял:
– Слышь, Мотыга?! Светлое Рождество на дворе, у людей полтинника на святую воду не хватает, а ему колбаски захотелось. С праздником, братан! Христос Воскрес!
– Воистину… – на автомате произнёс Ковалёв и, вдруг вспомнив, что христосаются в Пасху, осёкся.
– Нет колбасы, мужчина, – строго зыркнув в сторону алкашей, отрезала продавщица. И зачем-то добавила: – Бутерброды есть. Очень вкусные. С яйцом под майонезом по шесть семьдесят и с селёдкой по семь пятьдесят. Бутерброд будете? К водке-то, а? Селёдочка – самое то!
Зачем Александр Алексеевич купил три бутерброда с селёдкой, три – с яйцом и ноль-семь «пшеничной», не смог бы, наверное, сказать он и сам. То ли «ненавязчивая» реклама продавщицы подействовала, то ли по-пасхальному празднично настроенные алкаши, но факт остаётся фактом: доцент Ковалёв поддался искушению лукавого.
Будучи раньше практически непьющим, Александр Алексеевич надрался до поросячьего визга после третьей дозы. Он, похрюкивая от удовольствия, пережёвывал селёдку с яйцом и майонезом, размахивал руками, что-то впаривал Мотыге, оказавшемся глухонемым от рождения, а потому совершенно безучастным, весело бил по плечу знатока церковных праздников Поливаныча, пытался пригласить на вальс прекрасную леди, если та соизволит выйти из своей серебряной клетки, рассказывал пошлые скабрезные анекдоты и пил, пил, пил. Забывая закусывать, не желая прослыть слабаком, боясь огорчить «ребят», за прошедшие и с наступающим, за будущее детей и во имя светлой памяти тех, с кем уже никогда не выпить. Временами, когда осознание истинного «я» на мгновение возвращалось к Александру Алексеевичу, он, борясь с тёмным своим alter ego, порывался вырваться из лап нечистого, застегнуться на все пуговицы и рвануть домой, поближе к тёплому боку любимой жёнушки. Но не случилось. Не повезло. Не хватило силы воли. Зато хватило денег. Аккурат на второй пузырь с тремя бутербродами…
Что было потом, Ковалёв вспоминал долго и с ужасными муками проснувшейся совести. И вспоминал-то более по фактам, изложенным сухим и далёким от лингвистического совершенства языком милицейского протокола:
«…ударом стеклотары по окну были разбиты первая (стеклотара) и второе (окно). После прибытия на место происшествия наряда в количестве двух сотрудников МВД сержанта Иванова и младшего сержанта Забойного, правонарушитель попытался отобрать у последнего табельное оружие (АК-74 модификации СУ), сопровождая свои противоправные действия нецензурными словами и выражениями, а также угрозами перелома верхних и задних конечностей и призывами к покаянию. По пути следования в отделение, находящийся на заднем сидении служебного автомобиля гражданин Ковалёв А. А., доцент политехнического университета, испачкал извергнутыми из собственного организма рвотными массами внутреннее помещение означенного транспортного средства, а также одежду своих подельников: гражданина без определённого места жительства Поливанова И. И. и дворника ДУ-4, инвалида по слухо-речевым органам 1-й группы гражданина Матвеева Г. А.
………………………
………………………
………………………
Дело №… передано в районный суд. Дата. Подпись».
Забегая вперёд, скажем, что наш доцент отделался предупреждением, штрафом и выплатой материальных издержек на замену оконного стекла и чистку салона милицейского автомобиля, что составило сумму весьма внушительную, но не заоблачную. С работы Ковалёв также уволен не был. В связи с «долгой и беспорочной» отделался лишением квартальной премии, строгим выговором от ректората, нехорошими взглядами со стороны завидущих коллег и уважительными с противоположной – прогрессивного студенчества. С женой поругался. Через день помирился…
И всё бы ничего, скажет человек достаточно мудрый, чтобы не ставить клеймо на каждом проштрафившемся, с любым может случиться. И будет, конечно же, прав. Увы, никто не застрахован от досадных недоразумений. Но!
Нам-то интересно совсем другое.
Помните, с чего всё начиналось? Да, да, да! Александру Алексеевичу Ковалёву приснилось, что ему хочется колбасы. Так вот. Ещё до составления протокола, выдержка из которого была приведена выше, до суда и, естественно, до расплаты по всем последствиям ночного приключения, с нашим доцентом приключилось одно маленькое, но однозначное чудо.
Проснувшись утром в милицейском «обезьяннике», Ковалёв, чья голова раскалывалась от нестерпимой боли, глотка трескались от жуткого сушняка, но память с совестью ещё спали, поднялся с узенькой лавочки и недоуменным взглядом окинул скудный вечнозелёный казённый интерьер. Откуда-то снаружи, из-за решётки раздавались то ли теле-, то ли радиоголоса ретродам из давно минувших девяностых, весело распевающие хором про три кусочека колбаски.
– Эй! – крикнул Ковалёв со всей возможной громкостью, позволяющей голове не взорваться. – Эй! Есть кто?!
Через несколько секунд послышались бодрые шаги и перед решеткой предстал молодой лейтенант со стаканом крепкого чая в одной руке и бутербродом с колбасой в другой.
– Ну?! Чего разора… – крикнул было правоохранитель, но тут же осёкся. – Э… Александр Алексеич?
Ковалёв зажмурился, помотал головой и, наконец, открыв глаза, высказал собственное удивление:
– Виктор Жирков?… Витя?… Ты… ты…
В общем, милиционером оказался тот самый бывший студент Ковалёва, о котором доцент вспоминал буквально накануне. Тот самый, который куда-то пропал сразу после выпуска. Известно теперь куда.
Они до самого прихода смены сидели в дежурке, гоняли чаи и говорили, говорили, говорили. О семьях, о службе, вспоминали общих знакомых, минувшие годы и канувшие в лету события. Единственная, наверное, тема, которой мужчины не коснулись в своих разговорах, была «та самая» теоретическая механика. Оба словно чувствовали – не место и не время. Но со стороны было видно, и даже людям, скорее всего, совершенно посторонним, что встретились родственные души.
Сидели хорошо. Ковалёв забыл о похмелье, Виктор – о службе. И только когда большая стрелка часов почти вплотную подползла к восьмёрке, Жирков, всем своим видом извиняясь, проводил бывшего научного руководителя до камеры. Уже стоя по разные стороны решетки, они смотрели друг дружке в глаза.
– А знаете, Александр Алексеич, – вымолвил вдруг Витя, – ведь сегодня моё последнее дежурство. Увольняюсь. Вот…
Жирков вдруг замолчал.
– И чем заниматься собираешься? – ответ Ковалёв уже знал, но вопрос всё равно задал.
– Тем самым, Александр Алексеич, тем самым, – широко улыбнулся лейтенант. – Я уж и документы в аспирантуру подал. Вчера. Но до самой встречи с вами ещё думал – не погорячился ли? Может, ну её, эту науку? Здесь и зарплата не в пример… Колебался, понимаете?
– Понимаю, Виктор, – кивнул Ковалёв. – Но тут уж я тебе не подсказчик. Сам решай. Такое дело, что…
– Да уж решил всё. Окончательно и бесповоротно. Только что. Вас вот встретил… тут, – лейтенант подмигнул доценту. – Ставку на кафедре выбить для меня сможете?
Виктор развернулся и, не дожидаясь ответа, двинулся в сторону дежурки.
– Смогу… – задумчивым полушепотом произнёс Ковалёв, но вдруг встрепенулся, словно вспомнил нечто жизненно-важное и крикнул: – Витя! Вить, постой-ка!
Блажь, конечно, но блажь, не удовлетвори которую, само существование на планете Земля потеряет всякий смысл. Во всяком случае, на ближайшее время. Именно об этом подумал сейчас наш доцент.
– Да, Александр Алексеич? – отозвался Жирков, обернувшись.
– Витя… – у Ковалёва от волнения прервалось дыхание.
– Слушаю вас, – сказал Виктор. – Что-то ещё?
– Витюш, – смущённо потупился Ковалёв, – одна маленькая просьба… если возможно…
– Говорите, говорите…
– У тебя… бутербродов не осталось? С колбасой… – выдал, наконец, Александр Алексеевич.
– Есть один, – растянув губы в улыбке, кивнул Жирков.
– А колбаса там какая? – от избытка эмоций у Ковалёва покраснели уши.
– Так самая вродь обычная, – пожал плечами Виктор. – «Докторская», кажись. Хотите?
А кто-то ещё говорит, что чудес не бывает.