Алексей Баев – Грехи и погрешности (страница 34)
– Да уж! Везёт тебе!
Даша допила чай и встала из-за стола.
– Ладно, дед, я побежала. Через десять минут последний троллейбус пойдёт. Опоздаю, придётся такси вызывать.
– Так может, тебе денег дать?
– Не, дед. Не надо, – отмахнулась девушка. – Учусь жить по средствам.
– Смотри-ка ты, умница какая! – восхитился Саныч. Он поднялся вслед за правнучкой, прошёл за ней в прихожую. – Что ж, тогда, Дашут, не смею задерживать. Кстати, это…
– Что? – Даша, застегнув молнии на сапожках, распрямилась. – Ну, дед, быстрее! Время!
– Так это… перед тобой Счастливцев звонил, в субботу на новоселье звал. Сходишь со мною?
– Счастливцев? – округлила глаза Даша. – Тот самый? Нормально. В субботу, говоришь?
– Ага, – кивнул Саныч. – К пяти, Дашут.
– Замётано, дед. Ладно, пока! – Даша, чмокнув Саныча в щёку, распахнула входную дверь. – Запереться не забудь!
Часы на башне пробили десять.
Саныч подошёл к окну. Снова шёл снег. Густой. Хлопьями. К утру навалит столько, что за час не разгребёшь. Придётся в пять выходить.
Вот интересно, куда подевался дворник? Надо в домоуправление, что ль, зайти. Поинтересоваться. Умрёшь вот так вот, а снег и тот некому расчистить… Ух, ты. Нет, ты посмотри только – лёгок на помине.
На дорожке перед домом, под самым фонарём появился человек в красной куртке. С метлой и лопатой. Метлу прислонил к столбу, лопату взял наперевес. Правда, не слишком уверенно и как-то криво, что ли? И снегу загрёб чересчур.
Он же её сломает через пять метров! Эх, дети вы! Всему-то вас учить надо.
Саныч вышел в прихожую, оделся, сунул ноги в валенки, взял из угла вчерашний дар градоначальника и вышел из квартиры. Заперев за собой дверь, положил ключи в карман бушлата, застегнул клапан на пуговицу и, на ходу надевая рукавицы, пошёл вниз по лестнице.
Дворник меж тем приноровился. Лопату больше не перегружал. Работал легко и, было видно, не без желания.
Э, да он такими темпами всю дорожку за час вычистит!
В душе Саныча всколыхнулась волна ревности, но старик быстро себя успокоил. Даже порадовался. Взявшись за инструмент, он пошёл кидать снег навстречу неожиданному помощнику. А тот, казалось, настолько увлёкся занятием, что никого вокруг себя вообще не видит. Знай, машет. Да насвистывает что-то.
Когда между мужиками осталось метров пять, Саныч мелодию узнал. Он отставил лопату и потянулся в карман за платком. Лоб покрылся испариной.
Остановился и мужчина в красной куртке. Разогнувшись, посмотрел на утирающего чело старика и открыто улыбнулся.
– Добрый вечер, Димон, – улыбнулся в ответ Саныч. – От бессонницы лечишься?
– Добрый, Пал Саныч! Не-а, я сплю как убитый! Танька постоянно ругается, что утром добудиться не может… Снегу-то а? – Дмитрий обвёл рукой двор. – Он такими темпами к утру снова всё завалит. Придётся встать пораньше, чтоб успеть.
– Придётся, Дима, – кивнул Саныч, – но это ж не беда, правда?
– Правда. Не беда, – ответил Дмитрий. И вдруг подмигнул. – Ну что, Пал Саныч, Парамарибо?
Старик спрятал платок и, взявшись за лопату, подмигнул в ответ. А потом, покачав головой, произнёс, не слишком, впрочем, уверенно:
– Нет, Дим. Полагаю, что всё-таки Монтевидео…
Япона мать
Война кончилась не так давно, но Сахалин русским уже вернули.
Уважаемый участковый милиционер Аркадий Алексеевич Обухов, выйдя с первыми лучами солнца на крыльцо с зажатой в зубах цигаркой, сделал первую – самую сладкую – затяжку и… Нижняя челюсть мужчины непроизвольно отвисла, выпустив самокрутку в свободный полет.
Почти достроенный сарай, на котором еще вчера вечером по причине хозяиновой усталости не хватало лишь двери, сегодня лежал в руинах. Нет, постройку не сожгли, не разнес кувалдою кто-то из немногочисленных, но все ж имеющихся в Ясеневе недоброжелателей – этакое шумное бесчинство Аркадий Алексеевич наверняка б услышал из избы, в какой поздний час оно ни произойди. И пресёк бы самым строгим образом. Сарай просто развалился. Упал. И теперь на безобразной куче досок, оставшейся от, прямо скажем, не слишком-то монументального сооружения, гордо восседал главный хозяйский производитель – петух Варяг, нареченный так вовсе не в честь средневековых северных хулиганов, а исключительно в память о гордом российском утопленнике, не пожелавшем сдаться на милость победителя.
Вполне осознающий свою значимость, а по сему невероятно храбрый, Варяг, расправив каурые крылья, вытянул шею, почти по-человечьи и очень театрально откашлялся, и, наконец, заорал во всю свою луженую глотку, уже во второй раз напоминая деревенским, что за ним, а заодно и за всей крупно-рогатой, мелко-рогатой и прочей, в том числе пернатой, скотиною людям пора бы и поухаживать.
Сей надрывный зов о помощи вывел Обуова из ступора, в который он впал было при виде неизвестно кем варварски разбитых собственных надежд на новое хранилище садово-огородного инвентаря. Участковый с горечью махнул рукой, наклонился, поднял затухшую цигарку и, похлопав себя по карманам, полез за спичками.
– Япона мать, – с горечью произнес Аркадий Алексеевич. – Таперича наново работать. Вот, нелегкая… Эх, япона мать!
Словно в ответ на горькие слова его изнутри дома послышался скрип открываемой в сени двери, а еще через пару-тройку секунд на порог вышла далеко уже не молодая, но осанистая женщина, и, тепло обняв Аркадия Алексеевича за талию, прислонилась к его плечу.
– Что сручирось, Аркаша?
Мужик, стеснительно высвободившись, отступил на шаг в сторону, повернул к женщине голову и, покраснев, забормотал извинительным тоном:
– Да так, мам… Прости… Это я не тебя… Вона сарай-то… Халабуда грешная, черт бы ее побрал. Тайфуном, что ль. Так вродь не сильно нонче дуло… Мам?
Ацуко поселилась в северных землях года, наверное, через три после окончания русско-японской кампании. В префектуру Карафуто – в славный город Тоёхара – девочка в возрасте двенадцати лет переехала со всей семьей из Фукусимы. Отец верно и неизменно служил мигрирующему губернатору делопроизводителем, бабка с матерью следили за хозяйством и младшими сестрами, сама ж Ацуко, тогда уже почти взрослая, была предоставлена себе с раннего утра чуть не позднего вечера.
Обычно девочек в японских семьях с раннего детства воспитывают быть хозяйками – учат рукоделию, житейским премудростям и показной скромности, чтобы, выйдя – однажды и на всю жизнь – замуж, те не позорили фамильную честь безыскусно приготовленной соба, неаккуратно заштопанным кимоно или полным отсутствием ночного искусства. Однако с Ацуко никто особо заниматься не хотел. То ли из-за ее совершенно не национального характера, когда, презрев все известные приличия, несносная девчонка во время обеда могла засыпать взрослых кучей неделикатных вопросов. Или, может, из-за странной внешности. Ацуко совсем не походила ни на мать, ни на уважаемого своего батюшку – была не по годам высока ростом, светла волосом и кругла глазами. Короче, с каждым новым прожитым годом она всё больше напоминала обликом бывшего их соседа, вице-консула Российской Империи в Фукусиме, нежели отпрыска древней самурайской династии, вызывая в последнем горькие, но все ж деликатные вздохи разочарования, а в вечно печальных глазах матери плохо скрываемую тоску по ушедшей молодости.
Как бы то ни было, Ацуко проводила больше времени вне стен собственного дома, нежели за ними, не вызывая при этом ни родительского гнева, ни нареканий ворчливой старухи – ее родной (родной ли?) бабки. Впрочем, в школе, куда по новомодному правилу было принято определять сейчас не только мальчиков, Ацуко успевала почти по всем предметам. Хокку слагала безупречно, счет освоила тоже неплохо, гимнастика при таких-то физических данных вообще давалась с легкостью, даже русская грамматика – плохо ли, но и с жившими по соседству прежними владельцами острова надо было как-то общаться – подчинялась девушке более или менее охотно. Беда была только одна. Домоводство. Как ни старалась бедная девочка, при всем своем неуемном желании не могла она толком ни мисо заварить, ни в оби без проблем завернуться.
Другие девочки над Ацуко вечно подшучивали. Недобро. И не в глаза, конечно. Кому охота лишиться зуба или щеголять неделю с «фонарем» на скуле? В отсутствии ж объекта сплетен говори что хочешь. Нда… Звали ее и «белой обезьяной» – за цвет волос, и «пожарной пагодой» – за рост, и даже «идзин» (другой человек), что было совсем уж обидно. Естественно, Ацуко прекрасно знала, что за спиной шушукаются и, может, даже распускают мерзкие сплетни, но, как известно, не пойман – не вор. Потому переломанных носов и выбитых скул после встречи с ее тяжелым кулаком было не так и много, как разносит вечно все искажающая молва.
Несмотря на трудности, образование Ацуко получила неплохое. Правда, близкими подругами так и не обзавелась, но это не такое уж большое горе. При этаком-то характере. Кстати, он – характер – к совершеннолетию смягчился здорово. Годы вынужденного одиночества научили радоваться и миру внутреннему, вовсе не бедному. Пусть то в противовес бесцельному созерцанию окружающих несовершенств…
Любовь, словно цунами, нактила внезапно. Из-за гор. Из русского села с японским названием. Из Наяси.
Любовь звали – Рёша.
Не Рёша, конечно, а Лёша. Алексей. Просто у японцев с буквой «л» – факт общеизвестный – проблема. Чисто фонетическая, но иногда мешающая. Да и ладно.