Алексей Атеев – Черное дело (страница 10)

– Все! – закричал Пантелеев с порога. – Нужно бежать!

– Что случилось?! – перепугалась Анюта.

– Случилось!!! Сегодня или завтра меня должны арестовать.

– Ты это серьезно?

– Вполне! Серьезней не бывает! Я как знал… Все уже подготовлено… Как знал! – Пантелеев метался по комнатам и напоминал сумасшедшего.

– Успокойся. Расскажи толком.

– Чего рассказывать? Удирать нужно!

– И все-таки переведи дыхание.

– Ты права. – Василий Львович сел на стул и посмотрел на жену. – Примерно час назад явилась ко мне Зинаида, знаешь, делопроизводитель в отделе НКВД. Я еще в прошлом году дочку ее лечил. Помнишь, я рассказывал… Дифтерия… Хорошо, сыворотка имелась. Очень сложный случай… Девчонке пять лет. Ладно. Значит, входит эта самая Зина, а глаза, знаешь, донельзя испуганные. Я сразу понял… А может, и не сразу. Ну, ладно… Говорит, что-то, мол, простыла, с горлом не в порядке… Сама оглядывается. А у меня как раз никого не было, даже сестру отпустил. Поозиралась она и шепчет: «Вас, Василий Львович, должны вот-вот забрать. Сама список видела». А я, как дурак, спрашиваю, кто в нем еще? «Да вам-то какое дело, – шипит, – я и так рискую. Если докопаются, за вами следом пойду. Но я добро помню. Таньку мою с того света вытащили». Когда, говорю, прийти должны? «Точно не знаю, – отвечает, – может, сегодня, может, завтра, а может, через неделю, но что придут, не сомневайтесь! В списке таких, как вы, семь человек, нужны еще трое. Я краем уха слышала. Вот сейчас как раз этих троих и изыскивают. А с вами все! Решено окончательно». Прошептала и в дверь. А я надеялся на Козулина. Мол, в случае чего сообщит. Нет, сволочь оказался. Да, собственно… – Он замолчал и задумался.

– И что дальше? – спросила Анюта.

– Дальше? Ах, дальше… Запряг я больничного мерина в сани и домой.

– Это я поняла. Что делать будем?

– Бежать, и сегодня же, сразу, как стемнеет.

– Куда?

– Опять двадцать пять! В лес! Ты помнишь, осенью я на две недели уходил в тайгу. Говорил, что на охоту. Да, а перед этим и прошлым летом… И еще пару раз. Так вот. Я искал убежище. И нашел. И не просто нашел, а основательно подготовился к житью в нем. Перевез туда кое-какие вещи, инструменты, запасы еды, консервы, конечно, охотничье снаряжение, но некогда рассказывать, сама увидишь. А теперь нужно увезти все, что сможем: картошку, муку, семена, керосин… Словом, все, что удастся.

– Да как же мы все увезем?

– На санях.

– Разве сани пойдут по лесу?

– Пойдут до определенного места. Там сгрузим вещи и двинемся пешком на лыжах, а потом вернемся, потихоньку перетаскаем… Не волнуйся, я все учел.

– Но ведь кинутся искать. По следам пойдут.

– Не найдут. Через две-три недели, крайний срок – через месяц вскроются реки, сойдет лед на болотах. И тогда туда пробраться почти невозможно. Да, я думаю, и искать особенно не будут. Кому тут искать?

– А если донесут?

– Никто не знает, где это место.

– Что же, мы так и будем жить посреди леса?

– Там видно будет, а пока начинай собираться. К ночи нужно выезжать.

Когда Сережа проснулся и высунул голову из-под тулупа, на улице было светло. Шел сильный снег. Крупные хлопья тотчас залепили лицо. Сережа протер глаза и увидел, что сани стоят, а выпряженный мерин жует в торбе овес. Они находились на узкой просеке, по обеим сторонам которой поднимались огромные сосны и ели. Правда, они казались едва различимы, настолько сильным был снегопад.

– Отлично, – весело говорил отец матери, – теперь нас и вовсе не сыщут. Все следы занесет. – Однако мать, видимо, не разделяла его веселья. Она молча сидела на краю саней, до самых глаз укутанная в пуховый платок, и выглядела довольно мрачно, что с ней случалось нечасто. Увидев, что Сережа проснулся, она слабо улыбнулась и тяжело вздохнула.

– А Женя спит? – тихо спросила она.

– Нет, – донеслось из-под тулупа.

– Вставай, поешьте.

Сестра неохотно вылезла на свет и испуганно огляделась.

– Где это мы? – со страхом спросила она.

– В лесу, – односложно ответила мать.

– А куда мы едем?

– Отец пусть скажет.

Произнеся это, мать достала из саней большую бутыль с молоком, круглый каравай хлеба, отрезала каждому по ломтю, налила молока в жестяные кружки.

– Папа, – спросила Женя, так и не начиная есть и выжидательно смотря на отца, – куда мы отправились?

Отец стоял рядом с санями и, словно Дед Мороз, засыпанный снегом, легонько постукивал кнутовищем по полам полушубка, и снег пластами осыпался с него.

Дети и Анюта молчали, ожидая объяснений.

– Ребята, – сказал отец, не глядя на них, – мы убегаем из города. Нам необходимо скрыться.

– Но почему? – воскликнула Женя.

– Меня должны арестовать.

– А что ты натворил?

– Представь себе, ничего. Вернее, действительно, натворил. А натворил я вот что. Я родился честным человеком, я всю жизнь лечил людей и старался не лезть в политику. Я хотел жить так, как мне подсказывала совесть. Я не гнул ни перед кем шею и никому не лизал задницу, я хотел оставаться самим собой. Вот что я натворил. И вот теперь я не желаю, чтобы меня, как бессловесную скотину, гнали на убой, я также не желаю, чтобы вы, мои дети, сгинули где-нибудь в приюте. Поэтому я решил не дожидаться ареста, а уйти в лес и жить там. Целые полгода я готовился к этому, ничего никому не рассказывая, чтобы, с одной стороны, не волновать вас понапрасну, а с другой, – он замолчал и показал на свой рот. – Чтобы случайно не проболтаться. Я вам обещаю, что мы не пропадем. И не надо представлять трагедию, – обратился он к Анюте. – Вот если бы меня арестовали, это действительно была бы трагедия. Сейчас мы перекусим и тронемся дальше. Главное, чтобы лошадь отдохнула. Костя мерин сильный. Но он всю ночь тащил сани и устал. – Отец замолчал и оглянулся на лошадь. Семейство тоже помалкивало. Речь отца, казалось, успокоила.

И внезапно Сережа увидел их всех, и себя в том числе, словно с небольшой высоты, как если бы он поднялся метров на десять в воздух. Занесенные снегом фигурки, скукожившиеся на санях, рядом мерно жующий Костя, похожий на какое-то неведомое полярное чудище. А вокруг бескрайние леса.

Одни, совсем одни.

Ехали, вернее, еле тащились еще часов пять. Снег шел не переставая. Просека то исчезала, то появлялась вновь, сужаясь до ширины проселочной дороги. Иногда сани с трудом протискивались между деревьев, а один раз вовсе застряли, и отцу пришлось прорубать проход топором. Наконец путь сузился настолько, что дальше на санях продвигаться стало невозможно. Тогда решили сделать привал. Выпрягли и накормили Костю, плотно поели сами. Закидали сани еловыми ветками. Часть поклажи перегрузили на мерина. И вновь в путь.

Дорога стала почти непроходимой. Деревья росли ствол к стволу, и не раз, и не два искали обходные пути. Особенно тяжело приходилось Косте, который с трудом протискивался сквозь заросли. На его широкой спине среди навьюченных тюков сидели дети.

Сережа потом частенько размышлял, как отец в заснеженном лесу смог найти дорогу. Видимо, перед этим он несколько раз прошел путь и вел их по приметам, ведомым ему одному, а может быть, ему помогал сам черт.

Лес казался совершенно пустынным. Присутствия в нем зверей или птиц не наблюдалось, и только раз где-то вдалеке прострекотала сорока. Снег прекратился, но все равно кругом по-прежнему было сумрачно. Трудно даже было определить, какое сейчас время суток: день или ночь. Все очень устали. Костя брел явно через силу, поминутно останавливаясь и часто всхрапывая, точно чуя опасность. Отец и мать шли на лыжах, и мать явно была на пределе. Только отец по-прежнему уверенно продвигался вперед. Он молчал, молчали и остальные, понимая, что спрашивать, сколько еще осталось идти, нет смысла.

Заметно стемнело.

– Я больше не могу, – сказала Анюта и остановилась.

– Если мы перестанем идти вперед, то погибнем здесь, – спокойно произнес отец. – В темноте я не смогу найти дорогу. Поверь, осталось совсем немного.

И они снова из последних сил побрели по бескрайнему лесу.

Ночь накрыла беглецов своим черным пологом, и Сереже в полусне чудилось, что они бредут не по лесу, а по усеянному сверкающими точками бархатному небу. Он сидел на широкой спине Кости, судорожно вцепившись в какой-то мешок. То и дело голова его бессильно падала на плечи, и он бессознательным рывком вскидывал ее. Один раз он сполз с лошади, и, хотя падать в глубокий снег оказалось совсем не больно, отец отругал его и хотел привязать. Однако Сережа воспротивился и сказал, что постарается не спать. Но сон снова сморил его. Очнулся мальчик от неуверенного возгласа отца: «Кажется, пришли!» По-прежнему была непроглядная темень. Залаяла Зана.

– Где, где?! – закричала сестра.

Лошадь прошла еще немного и наконец встала возле чего-то большого и темного. Скрипнула дверь, отец подхватил Сережу и внес в помещение, в котором сильно пахло прелью и мышами. Сережу положили на что-то мягкое, и он мгновенно провалился в глубины сна.

Он открыл глаза и очень долго лежал без движения, не в силах понять, где же находится.

В помещении было полутемно, пахло какой-то дрянью, маленькое, подслеповатое окошко едва пропускало тусклый, пыльный свет.

Наконец он вспомнил. Ночная дорога, сумрачная громада леса, неуверенно бредущий по глубокому снегу Костя неожиданно живо встали перед глазами. Ага. Значит, они в дремучем лесу. А это?.. Неужели избушка бабы-яги? Стало страшно. Он повернул голову и, несмотря на полумрак, понял, что в комнате один. И еще Сережа почувствовал холод. Хотя спал он в одежде, даже в валенках, и был укрыт тулупом, стыль нежилого помещения пронизывала до костей. Сережа вскочил, нашел впотьмах дверь, прошел сквозь небольшие сени и, толкнув еще одну дверь, выбежал на улицу.