Алексей Андреев – Последний сын (страница 88)
— Смогла, — поддержал жену Телль. — Ты сильная.
— И у старшего были бы уже свои дети.
— У Карла?
— Да.
— Мы бы с тобой были уже бабушка и дедушка, — подхватил Телль. — Представляешь: ты — дедушка, а я — бабушка…
— Наоборот, — тепло поправила Фина.
— А, ну да! Я дедушка, ты бабушка.
Телль поднялся по ступенькам вагона и обернулся. Фина махнула ему рукой. Телль с улыбкой помахал жене в ответ. Ему стало легче от того, что они так простились, — расставшись счастливыми.
Поезд тронулся с места. Телль, смотревший на Фину из-за спины проводника, с каждым мгновеньем становился все дальше, меньше, а потом совсем исчез в красно-серой полосе убегающих вагонов.
— Нет, родной, — покачав головой, сказала Фина. — Все же у нас был бы только один ребенок. Больше мы бы не потянули. Или — нас бы заставили с ними расстаться.
Поезд давно скрылся из вида, а она все стояла и глядела на пустые рельсы. Что теперь от нее осталось, когда у нее забрали последнего родного человека?
Невыносимая, ледяная тоска накрыла Фину. Хотелось выть, кричать, плакать. Но, как бы тяжело сейчас ни было, Фина понимала, что поддаваться чувствам нельзя. Она должна дождаться мужа.
Одна
Первые дни Фина не находила себе места. Даже такой маленькой квартиры, вдруг оказавшейся пустой и холодной, ей стало много.
Все было не как в тот раз, когда Телль с Ханнесом отправились на море. Тогда Фине хотелось, чтобы они ехали. Тогда было нужно, чтобы они ехали. И тогда Фина понимала, что они, к сожалению, вернутся, не сумев спастись.
А теперь…
Фина спрашивала себя: зачем Телль ушел, зачем оставил ее одну? Может, ему уже невыносимо жить с ней, жить с грузом потерь?
Письма, которые Фина писала мужу, складывались в ящик стола. Куда их отправлять, она не знала, а от Телля не было ничего.
"Еще, наверное, рано", — думала Фина.
Этим она себя и успокаивала.
После работы Фина, дойдя до остановки, садилась на скамейку. Может быть, из остановившегося трамвая спустится Телль? Увидит ее, помашет рукой и, улыбнувшись, шагнет навстречу?
Но трамваи уезжали, вышедшие из них люди проходили мимо, а Телля не было. Фина ждала, пока не начинало темнеть, и потом, дома, до поздней ночи всматривалась из окна в пустой двор.
Перед сном, когда она оказывалась наедине со своими переживаниями, становилось особенно тяжело. Если Фина не засыпала сразу, мысли о муже, Ханнесе, других сыновьях, о родителях, бабушке мучили ее до самого рассвета. И труднее всего было принять уход Телля.
— Тридцать лет мы с тобой знакомы, — говорила она мужу, словно тот был рядом. — Ни с детками, ни с мамой и папой я не прожила столько, сколько с тобой… Где ты сейчас?
Фина просила мужа, чтобы он пришел к ней хотя бы во сне — таким, каким она впервые его встретила. Но Телль ей не снился.
Она вспоминала случавшиеся с мужем ссоры. В одной из них Телль заявил, что хорошо бы ему умереть прямо сейчас, чтобы Фина до конца своих дней жила с этим.
— Ты сказал тогда, что я накричу, а потом веду себя так, как будто меня же и обидели, — тихо в темноте говорила Фина, лежа на кровати с открытыми глазами. — Ты сказал, что я не чувствую боли другого человека, его обиды… Я попросила у тебя прощения, а ты мотал головой и злился… Простил ли ты меня? Простишь когда-нибудь?
Следующим вечером Фина пошла к фабрике мужа. Смена там уже закончилась, и некоторые рабочие сидели в кафе напротив. Фина смотрела на них через стекло витрины. Наверняка кто-то из этих людей, если не работал рядом с Теллем, то хотя бы знал его. За то, что они вот так спокойно о чем-то разговаривали, медленно потягивая пиво из полулитровых банок, разжевывая соленые сушки, Фина их ненавидела. Хотелось разбить окно и, вытащив всех за шиворот на улицу, заглянуть каждому в глаза.
Хотя, в чем вина этих рабочих? Фине стало неловко за свое чувство. Отвернувшись от витрины, она медленно пошла прочь.
По дороге Фина представляла, что у каждого из сидевших в кафе рабочих есть тот, кто сейчас ждет его дома. Это ее теперь некому встречать… И, все же, только там, в их c Теллем квартире, Фина могла говорить с оставившим ее мужем, не оглядываясь ни на кого. Нет, она не боялась — просто была противна сама мысль, что кто-то чужой начнет на улице ее слушать.
А ведь как много всего она не сказала мужу, пока тот был рядом!
— Ну вот, я дома, — тихо произнесла Фина, открыв дверь квартиры.
Фина смирилась с ней, став по привычке называть домом.
Вымыв руки, она взглянула на полку под зеркалом. Там, где всегда лежала бритва мужа, было пусто. И зубная щетка в стаканчике осталась одна.
Выключив в ванной свет, Фина из окна кухни смотрела в ту сторону, куда она последний раз шла вместе с Теллем. По выщербленной асфальтовой дорожке спешила из магазина с сумкой та самая девочка, за которую переживал муж. Она с зимы подросла и уже не казалась маленькой и слабой.
"Телль бы обрадовался, увидев ее", — решила Фина.
Проводив взглядом девочку до подъезда, она задумчиво взяла с подоконника пузатую, чуть треснутую чашку, из которой пил муж. Сколько раз Фина просила выбросить ее!
— Нельзя жить среди поломанных вещей! — убеждала она Телля. — Это ведь ломает твое сознание, твои мысли.
Телль всегда соглашался, но все равно продолжал пить из старой треснутой чашки.
Фина поставила чашку на стол.
— Осталась.
Как теперь ее выбросить? Эта чашка тоже будет ждать Телля.
— Никогда не думала, что тебя так может не хватать, — говорила мужу Фина. — Даже предположить не могла, что когда-нибудь тебя не будет рядом… Помнишь, я спрашивала: как ты думаешь, кого из нас первым не станет? Ты отвечал, что, если мы умрем вместе, это будет правильно. А сейчас, случись что с тобой, — мне скажут нескоро. И тебе, если будет, кому тебе сказать… Я очень боялась, что тебя не станет раньше меня. Думала: как смогу без тебя? Смогу ли?.. Сколько дней я уже не слышу твоего голоса, твоих шагов, твоего дыхания. Даже не знаю — жив ли ты? Просто верю в это.
Фине становилось легче, когда она разговаривала с Теллем. Она делилась с ним всем — рассказывала, что многие поезда перестали ходить, что в городе теперь военные патрули, а появившиеся было на улицах увечные попрошайки в оборванной военной форме внезапно исчезли.
— Знаешь, Ханнес наш немного не дожил, — глядя на происходящее вокруг, с горечью убедилась Фина. — Сейчас бы до него никому не было дела.
***
После того, как Нацдилер объявил по Нацвещанию, что готов присоединить восставшие территории соседней страны, везде начались митинги за их присоединение.
У Фины собрание в актовом зале устроили сразу по окончанию смены. А, чтобы никто не ушел домой, — заранее закрыли проходную. Зная про это, Фина решила отсидеться в кабинете, завалив себя ненужной работой. Едва она разложила ее на столе, как, распахнув дверь, влетел новый начотдела.
— Давай скорей на собрание, вот-вот начнется!
— Я хотела бы поработать…
— Потом! — бросил новый начотдела и, выпустив Фину из кабинета, закрыл его.
Фина послушно отправилась в актовый зал. Он уже был битком, стулья пришлось ставить в проходах между рядами и вдоль стены, но места все равно всем не хватало. Встав возле второго от сцены окна, Фина обратила внимание, что оказалась единственной из женщин, которая не сидела.
Хоть им и не жалели аплодисментов, желающих выступить с трибуны набралось немного. "Наша земля, забрать, присоединить", — ничего другого никто не говорил. Чувствуя неимоверный стыд, Фина не могла оторвать глаз от кончиков своих рабочих туфель. Затем проводивший собрание замдиректора по кадрам и воспитательной работе начал поднимать сидевших в зале, требуя от них высказаться. Фина уже совсем не знала, куда ей деться. Лицо горело. Казалось, что она снова в детдоме.
— Инженер 37, теперь вы скажите нам, — показал на нее рукой замдиректора. — Что вы скажете?
Вопрос холодом обдал Фину. Она растерянно взглянула на свой номер на спецовке, обвела глазами зал. В памяти всплыло лицо воспы, со скакалкой наготове ждавшей от маленькой Фины, когда та выдаст укравших из столовки печенье. Но сейчас Фина уже не маленькая. Сбросив страх, она уверенно посмотрела на тех, кто сидел в президиуме на сцене.
— Меня еще родители учили, что нельзя брать чужое.
В президиуме переглянулись.
— Чего? — замдиректора сделал вид, что не расслышал.
Стараясь не волноваться, Фина набрала больше воздуха.
— Меня учили, что нельзя брать чужое, — повторила она.
Отпрянув от прохладной стены, Фина спиной почувствовала наступившую после ее слов тишину. От устремленных на нее взглядов всего зала стало не по себе. Стоявшие рядом коллеги отодвинулись. Из передних рядов кто-то крикнул "позор", раздался свист, другие крики, и Фина на секунду даже решила, что сейчас ее, как в детдоме, начнут бить.
Мысли Фины утонули в гуле негодования. Рядом с головой пролетел плевок. Под скандирование "позор" она пошла из зала, не обращая внимания на подступающие к ней перекошенные злобой лица, горящие яростью глаза. У самых дверей кто-то больно толкнул ее в спину.
В коридоре Фина скинула с себя спецовку, скомкав номером внутрь. Надо было это сделать сразу с окончанием смены. Тогда, может, и обошлось бы. Вспыхнувшая мгновенно ненависть четырех сотен людей потрясла Фину. Но она сто, тысячу, миллион раз была права. Нельзя брать чужое. Даже в детдоме за такое били.