Алексей Андреев – Последний сын (страница 36)

Сидя на неудобной кровати, Телль ждал жену в родительской комнате. Фины не было уже вечность. Уже закончились новости по Нацвещанию, на улице погасли фонари.

Телль вспоминал, как маленький Ханнес подбегал к нему и со словами "на" протягивал ручки. "На меня, возьми меня", — хотел сказать он. Маленький такой, доверчивый, ласковый. Стоило ли приводить его в мир, чтобы так все закончилось?

В голову Теллю лезла мысль, что ему Фина не простит сказанного Ханнесу. Теллю эта мысль казалась ненужной, неуместной. Он стряхивал ее, но потом, поняв, как сейчас тяжело и горько жене, принял.

— Что сын? — Телль вскочил с кровати навстречу открывшейся двери.

— Уснул, — машинально ответила Фина. Бросив в мужа полный отчаяния и злости взгляд, она спросила: — Ты зачем рассказал Ханнесу?

— Мы должны быть честными перед ним, — искренне ответил Телль.

— "Мы должны"… Ты не о Ханнесе беспокоился, а о себе. Думал бы ты о сыне — никогда бы так не сказал. "Сын не должен страдать", — вот как думал бы ты тогда.

У Фины от гнева стало другое лицо — с глазами, похожими на иголки.

— Выключи эту гадость, — кивнула она в сторону телеприемника, не отпуская мужа взглядом.

От этого взгляда у Телля резало глаза. Стараясь не смотреть на жену, он шагнул к телеприемнику, нащупал рукой выключатель и повернул его.

— Что нам даст эта честность? — отчаяние Фины сменилось укором. — Что сын теперь будет ждать смерти? Бояться? Мучиться? Ты спроси себя: Ханнесу это нужно?

Тяжесть от разговора с Ханнесом камнем тянула Телля вниз, а от слов Фины еще было и трудно дышать.

— Ты не смог сказать сыну, что сдал учителя, который приходил к нему, но сказал вот об этом. Как?

— История с учителем не касалась Ханнеса… — собрав все силы, начал Телль, но Фина оборвала его.

— Она тебя касалась.

Телль безнадежно кивнул. Фина вздохнула и с сожалением покачала головой.

— Я не думала, что ты так сделаешь.

В наступившей после этих слов тишине стало еще хуже.

Фина села с другой стороны кровати. Сложив руки на коленях, она смотрела перед собой.

— Как нам теперь оставлять Ханнеса одного? А если он с собой что-то сделает? — спрашивала Фина.

Телль готов был разорвать себя на части. Как же он об этом не подумал! Что он за отец, если не в состоянии защитить сына от своей собственной глупости? Какой теперь толк от его честности?

— Тебе, наверное, станет тогда легче? — продолжала Фина. — Может, ты хочешь, чтобы все закончилось именно так?

Страшная, стыдная мысль, которая исподтишка приходила сама собой, которую Телль зарывал глубоко-глубоко и затаптывал, забрасывал сверху всем, что только было в голове, вдруг оказалась как на ладони.

— Нет, — отрекся от нее Телль.

Прежде всего, он сказал это для самого себя.

Фина ничего не ответила. Встав к окну, она плотнее закрыла штору. Потом, обхватив плечи, повернулась к мужу.

— Я поговорила с Ханнесом, — руки Фины опустились вниз и сомкнулись пальцами. — Рассказала, как мы все эти годы бились за него. Чтобы он знал — нам не все равно… И про то, как уехала с Марком, рассказала.

Она на секунду замолчала, посмотрев вниз, и уверенно подняла голову.

— Еще я сказала Ханнесу, что смерть, это просто как переехать в другое место, только — ничего с собой не взяв. Тяжела она для тех, кто остается, а для того, кто уходит, — нет.

— А Ханнес что сказал?

Фина взглянула в сторону мужа.

— Зачем тебе это? — небрежно спросила она. — Ты свое дело сделал.

Травма

После того разговора Фина по пути с работы перестала заходить в магазины. Она возвращалась домой немногим раньше, чем прежде, а покупать продукты приходилось Теллю. И еще — теперь Фина перед сном сидела с Ханнесом, пока тот не засыпал. Она рисовала ему картинки к книжкам, придумывала разные истории. Однажды Ханнес попросил нарисовать дом, где мама, когда была маленькой, жила с родителями. Фина хорошо помнила ту огромную кирпичную коробку в девять этажей, с железной дорогой под боком, мост через которую начинался чуть ли не от самого дома.

Фина с родителями жила на последнем этаже. И лучше всего она помнила небо за окном. Когда Фина смотрела на него, ей хотелось научиться летать — как птицы, как самолеты, которые она там видела. В небе им ничего не мешало. Там не было домов, деревьев, машин, а только облака — большие, мягкие, белее снега зимой. Перед закатом девочка двигала к окну табурет, забиралась на него и, сложив ручки подоконнике, ждала, когда ляжет спать большое красное солнце.

В один вечер Фина нарисовала сыну дом, в другой — квартиру со своей кроваткой в комнате, шкафчиком для игрушек, откуда торчали лапы серого мишки, большим зеркалом в прихожей. Потом несколько вечеров она рисовала то, что видела из окна той своей комнаты. На первом листе у Фины получился закат, на втором — пышные облака, на третьем — ясное, чистое небо. Еще она нарисовала тучи с дождем, на которые смотрит маленькая девочка на табурете. У нее были два хвостика на голове и длинное платье в клеточку с рукавами-фонариками.

— Мама, это ты? — догадался Ханнес, показав на девочку.

Фина кивнула. Сын попросил ее нарисовать еще что-нибудь из детства. Фина согласилась и задумалась. Она представила маму с папой, возвращающихся к ней на том самом вокзале. Тогда бы в ее жизни не было детского дома, длившихся часами унижений, наказаний, злых воспитателей. С родителями жизнь Фины сложилась бы по-другому, но встретила бы она Телля? Не став дальше думать, Фина взяла самый большой лист.

Мама у нее получилась сразу — с большими темными глазами и толстой длинной косой. Отца Фина рисовала долго, несколько раз стирая его фигуру ластиком. Потом она решила отдельно сделать потрет папы. И снова что-то не получалось. Несколько раз, покачав головой, Фина откладывала лист с наброском и брала новый.

***

На работе она хотела взять отпуск, но ей отказали, ответив, что по графику очередь придет только следующей весной. На другой день в перерыве Фине на ногу в столовой упала со стойки самообслуживания небольшая кастрюля только что сваренного супа.

От боли в горящей ноге Фина зажмурилась. Ее посадили на стул, о чем-то спрашивали, что-то советовали, но Фина ничего не слышала. Она не могла думать, смотреть, разговаривать. Была только эта боль.

Чтобы Фина своей ногой не отвлекала других от обеда, к ней не стали вызывать фельдшера, а отвели в медпункт. Осмотрев ожог и посиневший от удара подъем ступни, фельдшер сказал, что перелома, скорее всего, нет. Но, чтобы убедиться в этом, он дал Фине направление на рентген в поликлинику. Еще он обещал, что там ей нормально обработают ожог. Сам фельдшер только наложил на него повязку.

— На неотложку не надейся. У тебя не тот случай, чтобы они бесплатно приехали. А предприятие за вызов "скорой" платить не будет. У тебя высчитают, — видя, что Фина сидит в ожидании машины, объяснил он.

По пути к поликлинике повязка с ноги Фины съехала. Нога горела и ныла, особенно, когда на нее приходилось наступать. Добравшись до регистратуры, Фина заняла очередь, а сама села отдохнуть на скамейке рядом. Когда подошел ее черед, Фина тремя прыжками оказалась у окошка и протянула направление.

— У нас нет рентгена, это в больницу нужно, — ответили ей в регистратуре.

Больница стояла рядом, но туда надо было еще как-то дойти. Фина сняла повязку с ожога, чтобы та не терла ногу. От усталости она хромала еще сильнее.

Здание больницы соседствовало с поликлиникой, но корпус с приемным отделением находился за административным корпусом, а сам вход в приемное — с дальнего конца. Там выяснилось, что рентгеновский аппарат давно не работает. Больных отправляли в окружную больницу.

— Раз вы к нам пришли сами, значит, и туда доберетесь. Перевозка у нас только для тяжелых, — медсестра протянула Фине вместе с направлением клочок бумаги с номером трамвая до окружной больницы.

Фина устало посмотрела на написанное. Хотелось бросить эту бумажку вместе с больницами, поликлиникой, работой и поехать домой. Там покой, там можно лечь, отдохнуть, там нет всех этих людей. И там Ханнес один. Но справка из больницы, которую ей вручат после осмотра с рентгеном, даст возможность несколько дней не ходить на работу, а значит — побыть с Ханнесом.

Сидя в трамвае у первой двери, Фина думала о сыне. Ханнес расстроится, увидев ее с такой ногой. Чем он сейчас занят? Читает или рисует? Может, кушает?

Нужная остановка оказалась конечной. Кондуктор помогла Фине подняться с сиденья и спуститься по ступенькам.

— Тебе туда, — кондуктор показала рукой на ворота, за которыми стояло серое здание со множеством окон.

Фина никогда не была здесь. Ее хотели сюда привезти, когда рождался Марк, но передумали, побоявшись, что не успеют.

Долго Фине пришлось просидеть в коридоре, прежде чем из кабинета вышла медсестра. Она взяла направление, сказала ждать и исчезла в кабинете. Фина закрыла глаза. Скорее бы уже домой.

Мимо прогремела каталка. Фина увидела свисавшую с нее руку в спецовке.

— Там второй еще, — донеслось до Фины.

Из кабинета, возле которого она сидела, выскочил врач и побежал к выходу.

— Откуда их? — спросила Фина у оставшейся возле двери медсестры.

— С Нацводы или с Нацпива. Откуда-то оттуда, — ответила та, не отрываясь от входа в отделение, где ставили на каталку носилки со вторым пациентом.