Алексей Андреев – Футурология: Краткий курс (страница 8)

Но гораздо интереснее, что остранение может улучшить предсказательную силу фантастики как «бессознательный» метод работы с информацией. Благодаря отстранённому взгляду на предметную область автор меньше скован рамками рационального мышления и общественных запретов (мы же пишем про выдуманный мир!), это позволяет активнее использовать эмпирический разум, о котором много говорилось в первой части этой книги.

Такой метод, кстати, можно использовать и для персональной футурологии. У психологов это называется «сказкотерапия»: человеку предлагают сочинить историю про некого остранённого (сказочного) персонажа, что позволяет выявить проблемы, беспокоящие самого сочинителя. Отключение рефлексии даёт возможность «увидеть со стороны» те свои качества и сценарии, которые не видны «изнутри». Мне как автору фантастических произведений не раз доводилось наблюдать подобное самопрогнозирование: описываешь героя определённой профессии, к которой сам не имеешь отношения… а через несколько лет обнаруживаешь себя именно на такой работе.

Экспертное знание. Поскольку для интуиции нужен опыт, логично предположить, что прогнозирование с помощью литературного остранения будет лучше работать у тех, кто обладает неплохими познаниями в описываемой сфере. Наиболее подходящим жанром в таком случае кажется твёрдая научная фантастика, основанная на таких фантастических допущениях, которые не противоречат научной картине мира.

Однако многие эксперты обладают неформализованными знаниями, и могут использовать интуицию без строгих научных обоснований. Они также могут избегать изложения своих знаний в литературной форме – поскольку не хотят или не умеют это делать. Поэтому для получения прогностической фантастики нужно, чтобы пересечение круга писателей с кругом учёных/экспертов было ненулевым.

Условия социума. Одно из них мы уже назвали: общество должно как-то стимулировать появление людей, способных не только видеть «образы будущего», но и излагать их в доступной форме.

Второе условие: сам социум должен развиваться, чтобы будущее заметно отличалось от прошлого. Если в социуме ничего не происходит, если там веками сохраняется один и тот же традиционный уклад – там и предсказывать нечего.

А теперь посмотрим, как всё это работало в разные исторические периоды.

Утопии

Хотя название этому жанру дало произведение Томаса Мора, подобная фантастика появлялась и раньше – и лучше всего тут начать с Платона. В 360 году до нашей эры греческий философ создал знаменитый диалог, который одни переводят как «Государство», а другие как «Республика». В этом труде Платон проанализировал разные виды социумов, и заключил, что идеальное государство будущего – это аристократия, где правит сословие философов при поддержке сословия военных. Впрочем, это не наследственные различия: способные дети могут подняться в высшие сословия, если продемонстрируют хорошие способности на экзаменах [25].

Остальные представления Платона об идеальном (то есть совершенном) покоробили бы многих современников. Частная собственность в платоновском государстве заменена общественной, к ней относятся даже женщины и дети. Браки и деторождение регулируются государством, «неудачное» потомство уничтожается. Больных не лечат, главным средством укрепления здоровья является гимнастика.

Написанная афинским философом картина начинает настойчиво всплывать в сочинениях европейцев XVI – XVII века, как будто христианская Европа к этому времени сильно устала от обещаний слишком далёкого Рая. В воздухе запахло Реформацией, а чуть позже – реформизмом, то есть планами по переделке церкви и общества: почему бы не устроить Рай на земле?

«Утопия» Томаса Мора, появившаяся в 1516 году, во многом повторяет Платона: сначала критика тиранических государственных систем, затем описание фантастического государства, где правят избранные учёные и нет частной собственности [26].

Френсис Бэкон в «Новой Атлантиде» (1626) также уделяет большое внимание описанию университета будущего, целого наукограда, где творятся всяческие чудеса; понятно, что именно учёные главенствуют на фантастическом острове. И хотя частная собственность у Бэкона не отменена, на острове процветает высокая мораль и отсутствует взяточничество [27].

Кроме того, Бэкон передаёт привет Томасу Мору, повторяя у себя фантастический обычай из «Утопии»: перед заключением брака жених и невеста должны увидеть друг друга голыми. Мор очень подробно описал эту ловушку своего времени, когда люди женились в одежде, не имея возможности увидеть скрытые уродства второй половины. Обряд утопийцев призван спасти новобрачных от такого обмана, потому что «даже в браках самих мудрецов к душевным добродетелям придают известную прибавку также и физические преимущества». Здесь нам опять подмигивает Платон с его стремлением к совершенной физкультуре.

И ещё одна черта роднит Мора и Бэкона: оба рассказывают истории путешественников, приплывших на отдалённый остров. Кажется, это черта многих утопических произведений – изоляция от старого мира. С другой стороны, Мор и Бэкон британцы, то есть сами по себе островитяне. Можно предположить, что континентальная утопия должна быть иной.

Это отлично демонстрируют русские утопии XIX века – уже упоминавшиеся произведения Владимира Одоевского («4338-й год. Петербургские письма») и Николая Шелонского («В мире будущего»). Второй из них написан на 50 лет позже первого, в 1885 году, и размах технологического прогресса здесь значительно мощней: побеждены гравитация и старение, строятся искусственные континенты в океане, использование солнечной энергетики позволяет изменить климат в районе Северного полюса… И, что более интересно, в обоих романах главными мировыми лидерами будущего являются две империи: Россия, к которой присоединилось большинство европейских стран, и Китай, который подчинил себе диких американцев. Социальное устройство при этом остаётся достаточно патриархальным.

Но ненадолго: в начале XX века русские утопии выходят в космос благодаря произведениям Александра Богданова «Красная звезда» (1908) и «Инженер Мэнни» (1913). В пику Герберту Уэллсу с его злобными марсианами, Богданов населяет Марс продвинутой коммунистической цивилизацией, значительно обогнавшей Землю. Частной собственности там нет, сословий тоже нет, зато есть полное равноправие полов и свободный секс.

Первая из этих книг больше сосредоточена на технологических достижениях – реактивные двигатели, ядерная энергетика, компьютеризация производства и многое другое. А во второй книге автор рассказывает, как был построен марсианский коммунизм – он излагает основы изобретённой им науки тектологии, где впервые сформулированы принципы самоорганизации сложных систем [28]. Много лет работавший врачом, Богданов хорошо знал человеческую природу, а потому считал, что сам по себе захват власти не создаст нового общества – необходимо развивать пролетарскую культуру, чтобы изменить человеческую психологию. Это противоречило стремлению Ленина к политическому господству: книги Богданова не нравилась вождю и почти не издавались в СССР.

Борец с марсианами Уэллс в начале XX века тоже пришёл к идее более гуманных инопланетян. В романе «Современная Утопия» (1905) он описывает планету в параллельном мире, живущую по платоновском законам (частной собственности нет, общество поделено на четыре касты). А в 1923 году выходит его книга «Люди как боги», где планета Утопия предстаёт «обществом, основанным на знаниях». Космические утопийцы живут без денег, зато владеют телепатией. На примере продвинутой утопийской цивилизации главный герой понимает неудачи марксизма и возвращается на Землю с планами новой революции.

К утопиям относят и роман Александра Беляева «Борьба в эфире», поскольку в этой книге райский коммунизм победил почти на всей Земле, кроме США [23]. Беляев повторяет некоторые идеи Уэллса и других предшественников (телепатия, солнечная энергетика, «лучи смерти»), но добавляет ещё множество собственных прогнозов. Самый яркий из них – всеобщая видеосвязь, которая заменяет живое общение даже с близкими людьми. Похоже на нынешний мир со смартфонами, верно?

Более того, у Беляева описан даже Интернет Вещей: на службе человека находится множество радиоуправляемых устройств, что приводит к крылатой фразе «высоту культуры мы теперь измеряем по количеству потребляемых киловатт».

Другое интересное предсказание из этого романа – физическое вырождение людей будущего, причём не только в одичавшей капиталистической Америке, но и в счастливой коммунистической России: потеря волос и зубов, ослабленный иммунитет и непомерно большая голова. Видимо, именно эти образы вызвали отторжение со стороны советских критиков, которые ожидали более гармоничного развития человека при коммунизме. В советское время роман «Война в эфире» был опубликовал лишь раз, в 1928 году, и не переиздавался до самой перестройки.

# # #

Критика утопий не особенно изменилась со времён Карла Маркса и Фридриха Энгельса, чьё учение позиционировалось как научное, и тем самым противопоставляло себя утопическому социализму Томаса Мора. Писателей-утопистов и сейчас обвиняют в том, что при создании образов будущего они не учитывают (или вообще не понимают) принципы развития общества, а ориентируются лишь на абстрактные идеалы «равенства» и «справедливости».