Алексей Алейников – Река и мальчик. Рассказы (страница 2)

Тяну по чуть-чуть, чтобы леска не лопнула – поддается, затем легче пошло, затем я вдруг почувствовал упругое подрагивающее сопротивление, а затем!!! – удочку едва не вырвало у меня из рук. На самом конце удилища было сучковатое утолщение, оно-то и задержало скольжение дерева в руках. И тогда я вдруг понял, что ЭТО не коряга, что ЭТО – ОНА!!! – МЕЧТА, томящая сердце каждого мальчишки, держащего удочку в руках, – НАСТОЯЩАЯ РЫБА, редчайшая удача, рассказы о которой входят затем в нетленные антологии рыбацких историй. Весь я превратился в бухающее о ребра сердце. Только не упустить! Только бы Она не сорвалась! Только бы не разогнулся крючок! Только бы не лопнула леска! Я же просто умру, если это случится!!!

Быстрым круговым движением я намотал леску на правую ладонь – детская глупость. Леска была толстая, но по тому, как она врезалась в ладонь и пальцы, я понял: рыбина, что надо!

К моему удивлению и счастью резких рывков больше не было, но пару раз леска натягивалась так, что нужно было упираться пятками, чтобы не дать рыбине утащить меня в воду. Затем неожиданно и к великому моему облегчению, натяжение ослабло. Так, теперь, отходя от воды, нужно подтягивать рыбу к берегу. Тянется!

Тянется! Будто кто-то мне помогает и подталкивает рыбу сзади. Да и тянуть-то нужно всего несколько метров.

Теперь быстрее, быстрее, чтобы по инерции протащить рыбу через траву у берега. И вот! О великое мое счастье!!! До последнего мгнове-ния сердце моё томила и жгла неопределенность: что же там на крючке? Молнией мелькнула во время выуживания догадка – роб-кая надежда, но нет, не может быть… неужели ОН?! Но теперь я уже вижу: да, это действительно ОН – речной царь, кит донских наших речек – СОМ, СОМИЩЕ!!! Хищник, по странной прихоти позарился на кусочек обглоданного другими рыбешками червяка. Я хорошо его выудил. Он почти полностью был уже на берегу, и только концом хвоста мутил речную воду у самой кромки. Широкая плоская башка, такой же широченный рот, в верхней челюсти которого прочно засел крючок, шевелящиеся усищи, длинные, как шнурки от ботинок, и глазищи, выпученно и оторопело уставившиеся на меня – разве смогу я забыть когда-нибудь эту картину?! Коршуном кинулся я на это чудище, обеими руками ухватил его за жабры и, напрягшись, затащил во впадину за бугорком, чтобы окончательно отрезать ему путь к родной стихии. И уже, выпуская его из рук, я вдруг осознал, что ору, ору во всю силу моих неразвитых детских легких, из самого сердца выпуская победный вопль. Не зная, что и думать, бежали на этот вопль мои сорыбачники. А когда прибежали, то обомлели от изумления.

– Как же ты его выволок?! – Обретя, наконец, дар речи, спросил Витькин отец.

– Вот, выволок, – только и сказал я.

Сом был хорош. Вообще-то для наших мест рыба эта обычная. Временами попадались в сети неплохие экземпляры. На удочку их тоже ловили, но на донки, которые оставляли на ночь, наживляя на крючки подкопченных лягушек или куриные потроха. Но чтобы вот так, «в дурика», на совершенно не предназначенную для ловли сома снасть, да еще на куцый огрызок червя сома вытащил не деревенский даже, а городской сопливый мальчишка семи неполных лет!!! Такого в наших местах отродясь никто не помнил.

Охи и ахи длились долго. О продолжении рыбалки уже не было речи. Какое там! Витька с отцом заворожённо, а я еще и с неописуемой любовью, смотрели на пойманного речного раз-бойника. В тщетных попытках вернуться в родную стихию сом шевелил длинным хвостом и угрожающе раскрывал и закрывал свою широченную пасть. Я присел на корточки рядом и гладил его по покрытой слизью, гладкой, бесчешуйчатой спине, касался его шевелящихся усов и боязливо отдергивал руку, когда он раскрывал свою огромную пасть. Я готов был всего его расцеловать.

– Какой же ты молодец, что попался, – хотелось ему сказать.

Но вот я слышу голос Витькиного отца.

– Ну ладно, пацаны, пора, домой. Коль, ну мы, это… сома заберем. Уговор ведь был – рыбу нам отдашь. Да еще и на нашу удочку поймал. К нам как раз завтра из города родня приезжает. Так что очень кстати МЫ сома поймали. МЫ?!! Кто это МЫ? Я его поймал, – мелькнул вопрос-протест в моем изумленном сознании. Но озвучить его я не посмел. К взрослым меня уже приучили относиться почтительно и боязливо. И правда, ведь был уговор…

Я сам это предложил: так хотелось мне на рыбалку. И теперь я должен расстаться со своим красавцем – небывалым, неслыханным трофеем, уловом чемпиона…

То, что творилось в моей душе, описанию не поддается. В глазах закипали слезы, но от плача я все же удержался. Был бы я постарше, то мог бы, наверно, возразить, что договор имел в виду обычную рыбу, которую мы ловили каждый день. Вон она в ведре – забирайте, раз уж вы такие жлобы. Разве мог договор распространяться на такой уникальный, эксклюзивный, как теперь сказали бы, улов?! Но что мог противопоставить алчной воле взрослого человека ребёнок, за которого некому было вступиться. Родители были далеко, а дедуля с бабушкой – какие защитники? Сом фактически был уже не мой. Отстраненно и подавленно я смотрел, как Витькин отец деловито, с усилиями, выковыривал крючок, крепко засевший в верхней челюсти рыбы. Покончив с этим, он срезал ветку ракитника, а от нее отрезал два куска сантиметров по тридцать и соединил их обрезком крепкой веревки. Получился кукан.

Один конец его был просунут затем через жабры и рот, а на другом сом должен был держаться при переноске. Затем мы смотали удочки, слили из ведер с рыбой воду, накрыли ее листьями подорожника, растущего вокруг в изобилии, и выбросили в речку оставшихся червей. Можно было идти домой.

Впереди шел Витькин отец. Через плечо у него был перекинут кукан с моим трофеем. Витька нёс ведро с рыбой, которую по сравнению с сомом можно было назвать лишь жалкой мелочью. Голова сома покоилась у основания шеи несущего, а хвост болтался ниже места, где спина теряла своё благородное название. Время от времени хвост приходил в движение и изгибался то вправо, то влево. Мы с Витькой шли сзади и молчаливо наблюдали агонию моего великана. Все равно он был МОЙ, МОЙ, только МОЙ, хотя и не мне достался.

Подошли к их дому. Витька забрал у меня удочку и ведро с тем, что теперь мне и рыбой называть не хотелось.

– Ну ладно, Коль, пока, – сказал, прощаясь, Витькин отец. Затем после короткой паузы добавил: – Ну, ты, это… приходи завтра к обеду на жареху, угостим тебя сомиком. В ответ я лишь тяжело и безнадёжно вздохнул. Мысль, что моего «сомика» я больше не увижу и деду его не покажу, и не пущу его потом в бабушкино жестяное корыто, и не буду сидеть рядом с ним хоть до утра, пока не запомню каждое пятнышко на его боках и желтоватом брюхе, мысль эта была горькой. Скольких радостей, какого огромного счастья лишил меня этот взрослый! А еще не покидала мысль, что это несправедливо. Опять подступили слезы, и чтобы они не виде-ли, как я плачу, я низко опустил голову на грудь и, ничего не ответив на приглашение, повернулся и зашагал к своему дому.

– Ну, как рыбалка? – спросил меня дед, увидев в дверном проеме. – Что-то ты рановато вернулся. В ответ из меня вырвалось что-то среднее между стоном и всхлипом. Я подбежал к своей кровати и бросился на нее лицом в подушку. Подушка заглушала рыдания, но плечи меня выдавали. Они ходуном ходили, и все мое маленькое тельце билось и трепетало. Дед под-летел к кровати.

– Колюнь, внучок, что случилось? Что там у вас стряслось?

Я не сразу смог ответить. Язык меня не слушался. И лишь спустя некоторое время, когда вылившиеся в подушку слёзы принесли-таки какое-то облегчение, я выдавил из себя:

– Деда, я сома поймал, огромного! А они его забрали… А он же мой! Мой!

– Со-о-о-ма? – удивленно протянул дед. – Огромного?

– Да! Да! Огромного! – выкрикнул я почти со злостью, уловив в вопросе деда как бы даже недоверие. И тут же снова уткнулся в подушку, выплакивать свое такое горькое горе. Дед что-то говорил мне, пытаясь успокоить, но я был безутешен. Тогда он встал и вышел из дома, а в роли утешителя его заменила бабушка. Какое-то время дед отсутствовал, а я потихоньку приходил в себя. Вот он вернулся, сел за стол и посмотрел на меня взглядом заботливым и теплым.

– Деда, деда! Ты его видел? – Спросил я с надеждой.

Ответил дедуля не сразу. Видно неловко ему было меня разочаровывать.

– Не, внучок, не показали… Сказали, чего его смотреть? Сома я, что ли, не видел? Но раз не показали, значит, действительно крупняк. Может, самый большой был в нашей речке. Как только ты с ним справился? Это уж дедуля чтобы мне потрафить такое сказал. Но тогда я этого не понял. И давай взахлеб ему рассказывать, как дело было.

– Несёт он, а сом его хвостом по жопе бьет. – Так, почти весело, закончил я свой рассказ.

Дед, не перебивая, выслушал меня, погладил мои белобрысины, приобнял и прижал к себе.

И не припомню даже, чтобы он раньше со мною в такие нежности пускался. Через вихры я чувствовал покалывание дедовой щетины – вечного украшения его подбородка. Но все равно мне это было приятно.

– Ладно, внучок, не расстраивайся. Сволочи они известные, жмоты и хапуги. Вся семейка у них такая: своего никогда не упустят и чужое при случае прихватят. Иди, бабушка тебя покормит, и отдыхай. Намаялся, поди.