Алексей Албаров – Труфальдина с Лиговки (страница 3)

– Я красный командир, да я сейчас тебя, куркуля, недоделанного…

Потом немного отдышался:

– Еще, – говорит, – раз услышу, ты у меня, Петлюра хренова, в ГПУ пойдешь.

Поэтому Остап Семенович хранил с нами нейтралитет.

Мама продолжала давать уроки, на их время меня с братом выставляли в коридор, как и в прежней квартире, да и так мы часто играли там.

Я снова задремала, а когда проснулась, мы уже подъезжали к Москве.

Недалеко от дома в сквере присела на скамейку, огляделась – почти напротив скамейки через дорогу за забором высилось трехэтажное здание школы.

Опять потекли воспоминания. Через год после переезда в новую квартиру я пошла в школу. Появились новые знакомые и друзья. Хотя папа получал хорошую по тем временам зарплату, жили мы все равно бедновато. Нас выручала швейная машинка. В начале тридцатых годов и мальчишки, и девчонки ходили в основном в синих халатах, на ногах резиновые тапочки или парусиновые баретки на резиновой подошве. Мама сама шила нам с братом одежду, перешивала пальто. Мы выглядели аккуратно одетыми, а многие ребята ходили так, как будто на них надели мешок, только дырки прорезали для головы и рук.

Года через полтора в школе начались преобразования, создали комсомольскую ячейку, а потом пионерский отряд. Когда я об этом рассказала маме, она испугалась, сказала, чтобы я не вздумала никуда вступать без ее разрешения. На следующий учебный год в нашем классе начали формировать звено октябрят. Меня в него не звали. Помня наставление мамы, сама я не просилась. После Нового года на перемене меня поймала девушка-комсомолка, она была вожатой в звене нашего класса, и сказала, что, хотя я и не из пролетарской семьи, меня могут принять в октябрята. Когда я сказала, что должна спросить разрешения у мамы, она очень рассердилась, обругала меня гнилой интеллигенцией.

Мама, выслушав мой рассказ, посоветовалась с папой. Она перешила его гимнастерку, сделала ей подкладку. Получился модный в то время френч «сталинка». Носил папа его по торжественным случаям. Вот в этом френче с орденом на груди он сходил в школу и поговорил с комсомольцами. Потом комсорг школы вызвал меня, поругал за то, что я не рассказала, что мой отец красный кавалерист «да еще и на Гражданской войне был комэском», награжден орденом Красного знамени. Потом добавил: «Ладно, тебе скоро исполнится десять лет, лучше сразу вступишь в пионеры».

В пионеры меня приняли в начале следующего учебного года. К тому времени у нас в школе уже был не отряд, а целая пионерская дружина. Первое время мы практически ничего, кроме пионерских собраний, не проводили, было скучно, но через некоторое время к нам пришли несколько новых вожатых. Стали устраивать походы, организовывали помощь пожилым участникам революционного движения, устраивали походы в театры и клубы, в школе заработал агиткружок. Мы пели песни, ставили речевки и сценки на стихи Маяковского и других современных поэтов. Было весело и интересно.

Дома я начала активней помогать маме по хозяйству и научилась шить. Шить стало интереснее, появились журналы моделей сезона, платьев для индивидуального заказа. Даже в «Комсомольской правде» появилась рубрика «Мы хотим хорошо одеваться». Модными стали «соколки» – трикотажные футболки в полоску с цветной шнуровкой, мы их все носили – и ребята, и девушки. На улицах появились мужчины в бостоновых костюмах, женщины в крепдешиновых платьях в обуви из натуральной кожи и на каблуках. Платья были не прямые, как раньше, а приталенные, юбки косого кроя. К концу тридцатых годов почти все наши знакомые уже одевались в зимние и демисезонные пальто, у них было несколько платьев, юбок и блузок, по две пары обуви. Но все равно большинство людей одевались плохо, даже у женщин одежда неприглядная, в основном белых, серых, коричневых и черных тонов.

Все больше было разговоров, что наша страна окружена врагами. Мы должны быть готовы дать им отпор, заработали военно-спортивные кружки, сдавали нормы ГТО. Проводились военные игры. Как и другие пионеры города, мы участвовали в сборе средств на самолет – Родине от города Ленинграда. Хуже было, что началась активная антирелигиозная борьба, я очень боялась, что кто-нибудь увидит крестик, который носила. В то время никак не могла понять: как это – бога нет? С детства слышала «бич божий» или что-то подобное. Если есть бич, то должен быть и бог, а иначе чей это бич?

Из школы вышла группа людей, даже летом работают и учатся. Сказала себе: «Ларка, кончай хандру, учиться, учиться и учиться! На свете так много всего, чего ты не знаешь. Господь сохранил тебе жизнь, а сколько молодых людей погибло». Опять вспомнилась Танюня, девушка в концлагере. Стоп, кончай воспоминания! Я встала и пошла домой.

Глава 2. Семья и дача

Когда осматривала кабинет, за диваном увидела ковер. Когда вернулась из Ленинграда, достала его. Да, тот самый, что висел на стене с шашкой и гитарой. Когда я стала старше, начала понимать, что мои родители – абсолютно разные люди. Отец – инженер, а потом и главный инженер завода, огромный, громогласный, светлые пшеничные волосы, густые усы с лихо закрученными кончиками, голубые глаза. Он любил вспоминать, что был простым деревенским пареньком, а стал инженером, крупным начальником. Первое время часто появлялись его родственники и односельчане. Особенно мне запомнился его брат, дядя Семен. Он был очень серьезный и рассудительный. Рассказывал про урожаи, про какой-то кооператив по Чаянову. Мне он напоминал памятники, не те, что в Летнем саду, а монументальные, которые встречались на улицах. Иногда с ним приезжал его сын Федор, он был года на четыре старше меня, но такой же серьезный, как его отец. Мой отец всегда ставил их в пример: «Вот видишь, какой парень серьезный, и отец его крепкий хозяин, они там в деревне такое развернули – с заграницей собираются торговать». И еще был брат у отца, дядя Игнат, но он был неродным братом. Дядя Игнат был очень веселым, с ним приезжали его сын Кешка, он был года на два старше меня, и дочка Нюрка, на год меня моложе. Дядя Игнат любил возиться с нами, мы часто с ним ходили гулять по городу. С ним и его ребятишками было очень весело. Я радовалась, когда они приезжали. Кроме них, бывали разные другие деревенские люди.

Изредка из Москвы приезжал папин дядя, он был очень большим начальником. Его жена нас не признавала, они у нас не появлялись, я слышала, что она не любит мою маму. Обычно папа один ездил на встречу к дяде. Его я видела только раз. Когда я подросла, дядя приехал с детьми, и папа взял нас с Борькой на встречу с ними, но это другая история.

Мама немного ниже среднего роста, стройная, хорошо сложена. Ее темно-каштановые волосы обычно были заплетены в косу, которую она укладывала на голове. Она была очень аккуратной, я не помню ее непричесанной или небрежно одетой. Она редко улыбалась, но во взгляде ее обычно были теплота и доброжелательность. Очень тактичная, интеллигентная, она редко вспоминала о своем прошлом и не рассказывала о своих родственниках, как-то сказала, что они погибли во время войны. Редко появлялся кто-нибудь из ее дальних родственников. Единственные, кто мне в то время запомнились, Павел Эдуардович, мама называла его кузеном, а я – дядей Пашей, и Алена – мама называла ее племянницей. Позже я познакомилась с Элеонорой Витольдовной, мама говорила, что она ее троюродная тетя.

Дача – это оазис. Кажется, мне, а может, маме врачи порекомендовали чаще бывать за городом. У дяди Паши была дача недалеко от города. Примерно с моего пятилетнего возраста мы начали туда выезжать летом. Ехали по железной дороге, а затем километр с небольшим шли пешком. Дача была огорожена забором, участок был большой, на нем росли деревья, в основном сосны, было где побегать, поваляться на траве, на участке росли малина, смородина, крыжовник и еще какие-то ягоды. На участке мы даже собирали грибы.

Дядя Паша был врач, и не просто врач, а профессор Военно-медицинской академии, мама говорила, поэтому ему и оставили дачу. Он имел военное звание, но в форме я его видела всего несколько раз в городе. На дачу он приезжал только в штатском. Позже я поняла, что другие дачники боялись военных. Там часто говорили по-французски, я вскоре тоже свободно начала говорить. На даче жили Даша, примерно того же возраста, что и мама, Ксения – девочка-подросток и мальчик Коля.

Даша с Ксенией всегда жили на даче, они любили детей и играли со мной, но я никогда не видела их веселыми, улыбались они нечасто, глаза у Ксении обычно были печально-испуганные. Когда изредка приезжал папа, Ксения уходила, Даша тоже старалась с ним не встречаться. Папа, обычно шумный и компанейский, на даче был тих. Спали Даша с Ксенией в одной комнате. Пару раз я была свидетелем припадков у Ксении, ее начинало трясти, взгляд становился безумным. Это проходило минут через десять-двадцать, но однажды она потеряла сознание.

К нам дачные жильцы относились хорошо, тем более, как сказала Даша, нам с Борькой удавалось расшевелить Колю. Коля был старше меня года на три или четыре, он был тихий, серьезный и казался испуганным. Когда однажды он играл с Борькой и засмеялся, я заметила, что Даша даже всплакнула, но радостно.