Вы почитайте про наших летчиков Люфтваффе, никакой «Первитин» и прочая фармакологическая химия не в состоянии заставить человека столько сидеть за штурвалом и летать без устали.
Просто парни любили небо и войну, их стимулятором был охотничий азарт. Так и мы, могли пройти без устали маршем сутки, чтобы взять очередной город во имя Великой Германии, Фюрера и собственного тщеславия, ради нашего эго.
Мы были сумасшедшими, мы были одержимыми, ещё чуть-чуть и побежала бы пена, как у бешенных собак. Что делают с бешенными псами? Правильно, их пристреливают.
Всему приходит конец. Иногда даже безумцы со временем осознают, что они не здоровы. Для нас этим осознанием в итоге стал восточный фронт, но не сразу, позже…
«Холодный – отрезвляющий душ», для многих, случился в ноябре – декабре сорок первого, когда пребывание на фронте каждый час становилось бесперспективной игрой на выживание, но мне и тогда повезло.
За несколько недель до начала настоящей мясорубки я попал в госпиталь с дизентерией, меня спасла моя фляжка, которую я наполнил водой из грязного ручья. Пока мои братья по оружию дохли как мухи в ледяном безмолвии Восточного фронта, я не слезал с горшка и мучился от спазмов в животе.
Прямо в госпитале я написал ходатайство о переводе в дивизию «Гросдойчланд», которая должна была вот – вот стать полноценным панцегренадерским соединением.
Учитывая отличную характеристику, учитывая мою выслугу лет, пусть и небольшую, но проведенную на фронте, моё участие в трех военных кампаниях, награды и великолепную характеристику, которую написал лейтенант из моей части, моё ходатайство удовлетворили, и я был зачислен в запас дивизии «Великая Германия».
Я был сначала направлен на курсы переподготовки для младших унтер офицеров в Бад-Тёльце, а после получения звания ефрейтора влился в состав «Гросдойчланд», которая находилась на переформировке.
Я несказанно радовался попаданию в элитную часть и своему неожиданному повышению, я наивно полагал, что там «наверху» оценили мои заслуги и рвение по достоинству и решили таким образом меня отметить, но нет, как я скоро узнал, всё обстояло гораздо прозаичнее, просто во время недавних боёв в дивизии катастрофически сократился не только рядовой личный состав, но и выбило почти всех унтеров. Дивизия нуждалась в свежем мясе.
Раньше я делил людей и нации на львов и баранов, одним дано править и устанавливать порядок, а другим подчиняться или уступить место более сильным в пищевой цепочке эволюции, но летом 1943 года мой мир окончательно перевернулся…
Я понял, что на самом деле над львами и баранами сидят крысы. Пока львы гибнут на поле боя и убивают друг друга ими как баранами руководят крысы, которые сидят наверху и забивают нам головы своими идеологиями.
Я помню тот день, я помню того русского, он… его лицо ещё несколько лет после войны приходило ко мне в кошмарах, его истеричный крик на ломанном немецком…я не придавал его словам значения до недавнего времени.
Начало июля, духота, чад и гарь, запах машинного и оружейного масла, бензин, яркое солнце, ярко красная кровь. сейчас это всё всплывает ассоциациями, накатывает как волнами, но тот бой я помню, как будто он был вчера.
Мы пытались прорваться к Курску с севера и отсечь русских от тылов, для осуществления замысла нужно было взять эту проклятую деревню, «Самохвалка или Самодурка», как-то так, я не помню, как называлась эта проклятая деревня, но знаю, что там легло три роты.
Я помню почти поименно всех из своего взвода, я хоть сейчас могу пройти с закрытыми глазами по этой деревне и знаю каждый метр местности по памяти, но не могу вспомнить названия. Парадоксы мозга.
Я многое повидал на войне, но там было настоящее взаимное истребление, бескомпромиссное, антирациональное. Там дрались львы против львов, там не было трусов, были лучшие войны этой земли, с двух сторон, которые беспощадно убивали друг друга. Сами не понимая зачем и за что…
Как тут не употреблять морфий, если я помню в деталях, каждую минуту того боя. Того ужасного месива. Нам говорили идти за броней танков и всё будет хорошо, но танки с каждой минутой собирали и притягивали к себе всё больше и больше огня, одни рвались на минах по другим били из всего что только можно.
Русские стреляли даже пустыми болванками, чтобы видимо оглушить наших танкистов. Одна из таких болванок отрекошетила от башни нашего танка и оторвала ногу выше колена моему приятелю Мартину Хамману, едва только он успел с визгом упасть, как по нему проехал ещё один идущий следом танк… Танкисты были в состоянии шока, они оглохли и не видели ничего, они просто старались как можно быстрее вывести свои машины из-под огня и любой ценой ворваться в проклятую деревню.
Я видел то чего не увидишь даже в кино, я видел полнейший хаос, творившийся в небе и на земле. Когда мы ворвались в деревню, над головой, словно тучи, кружили самолеты, они как осы впивались друг в друга, жалили и кусали. Я видел, как наш горящий «Мессершмитт» камнем упал на деревянный дом, набитый русскими и превращенный ими в огневую точку. Этот дом не давал нам двигаться дальше, я радовался, что таким образом удалось его заткнуть и мне в тот момент было плевать на нашего погибшего летчика. Слишком много войск, слишком много людей, такая плотность для маленькой деревни.
Русский зенитный пулемет, который представлял из себя спаренные пулеметы на треноге, выкашивал взвод подчистую и появившийся на наше счастье «Панцер IV» мы восприняли как спасение, но только он нащупал своим дулом русскую зенитку, как ему в борт врезался непонятно откуда взявшийся танк русских.
Этот русский танк мы подорвали магнитной миной, и он загорелся как вязанка дров. Пламя с него быстро перекинулось на наш танк, который не мог сдать назад и был объят с русской машиной мертвым клинчем.
То, что я видел, возможно только в безумном сне. К исходу дня мы занимали одну половину деревни, а русские другую. У нас не было сил атаковать и взять деревню полностью, а у них не было сил контратаковать и отбросить нас из деревни.
Я бегал по проулкам среди горящих домов и пытался собрать остатки своего взвода, те жалкие крохи, что ещё остались и могли держать в руках оружие. Когда я перепрыгивал через очередной труп, моя нога зацепилась и в сумерках я упал на груду окровавленных тел. Едва я попытался снова вскочить на ноги, как моё горло сжали чьи-то пальцы…
Это был русский, у него изо рта текла кровь и капала мне на лицо, зрачки его бешено вращались, он умирал, он был в агонии, лицо его исказила дикая гримаса боли и безумия.
Но самое ужасное, он знал язык…он мог говорить по-немецки. Сначала он кричал мне…Sag es allen!!! Es wird nie Frieden geben!!!! («Скажи всем!!! Никогда не будет покоя!!!).
Он хватал меня за горло своими скользкими окровавленными руками и орал, кровавая пена пузырилась у него на губах, он был словно дьявол, не лицо, а маска смерти…
Потом он закашлялся, отпустил меня, встал на колени, окинул взглядом пространство, а я лежал как парализованный и смотрел на эту гротескную фигуру войны. Он скорчил очередную гримасу и сказал вопросительно: Du bist dafür gekommen? («Ты за этим пришёл?).
Не стал слушать дальше, оцепенение моё прошло, я боялся этого Ивана, я выстрелил в него, действовал из страха, действовал на рефлексе. Он упал. Тогда мне казалось, что это просто бред умирающего, который по случайности знал немецкий язык. Но теперь, спустя годы, я понимаю, что убил его тогда, потому что боялся, что он снова заговорит. Ведь он был прав! Разве за этим мы пришли?
Пришли, чтобы устроить эту бойню? Пришли чтобы убивать и умирать? Я до конца не понял, что я должен был сказать всем, но насчёт покоя он был прав. Мне и таким как я, всем тем, кто прожил эту войну, даже спустя десятилетия, нет покоя. Наши дела, сотворенное нами, не даёт покоя миллионам людей, тем кто родился после войны, тем кто ещё не родился. Мы лишили покоя целые страны, нации и поколения. Мы убивали не только людей. Мы убили само понятие человечности в те дни и лишили этот мир покоя на десятилетия…»
Глава 5
Не питал иллюзий насчёт этого старого нациста, не верил ни в какое запоздалое прозрение. Наоборот, отметил, что пик эмоций в его послании приходится как на воспоминания о молодости, ностальгии по ощущению отдачи от винтовки и чувстве азарта охотника, ищущего жертву. Образ «хорошего немца» выглядит убедительно только для наших киношников, но не для меня.
Нетипичной была его прямота, он не юлил, не нёс шаблонные фразы немецких ветеранов, в стиле – «мы были просто солдаты и выполняли приказ, а вешали, стреляли – СС и Гестапо». Нет, этот прямо сказал, что пелена бешенства спала и начался отходняк, когда всё чаще пришлось собирать своих камрадов по кускам на поле боя. Голова включилась и сильно захотелось жить.
Прежде всего, заинтересовала его феноменальная память и упоминание Самодуровки в рассказе. Если у немецкого деда всё так хорошо с памятью, как он утверждает, то возможно внесёт ясность по неизвестным мне событиям в период с 11 по 15 июля 1943 года?
Опять же, несостыковки – этот Людвиг Бирхофф говорит, что был переведён в дивизию «Великая Германия», но во время Курской битвы данная дивизия действовала в составе 48-го танкового корпуса, пытаясь наступать на Обоянь и вела бои против Воронежского фронта генерала Ватутина.
