Алексеев Сергей – Волчья хватка-3 (страница 4)
– Не солевары мы и не чумаки! У нас иного ремесла не бывало… И полно пытать! Я твоего коня промял, старче. Теперь скажи: откуда у иноков твоих наперстный засапожник? Где взяли?
Старец смерил его взглядом, от ответа уйти хотел.
– Мой засапожник.
– Не обманешь, старче! Не твой. Где добыл? У кого отнял?
– Дался тебе засапожник…
– Да мне этим ножиком пуп резали! – воскликнул конокрад и осёкся, отвернулся.
– Ужели помнишь, как резали? – осторожно спросил Ослаб.
– Помню…
– Материнское чрево помнишь?
– А то как же! – горделиво признался конокрад. – Глядишь сквозь её плоть, а мир розовый, влекомый. Солнце зримо, только как звезда светит. Далеко-далеко!.. Век бы жил в утробе, да срок настал, повитуха пришла. По обычаю, говорит, деву на жизнь повью, парнем пожертвую. Всё же слышу… А как я родился, надо мной сей ножик занесла и ждёт знака! Верно, зарезать хотела…
– Суровы у вас обычаи! – то ли осудил, то ли восхитился старец. – И что же не зарезала?
Конокрад самодовольно ухмыльнулся.
– Возопил я! Да так, что травы окрест поникли и повитуху ветром унесло. Матушка мне шёлковой нитью пуп перевязала и отсекла. Да ко своей груди приложила. Оставить себе хотела, спрятать где-нито. Так я ей по нраву пришёлся. Но по прошествии года опять повитуха явилась, забрала да снесла кормильцу.
Их неторопливый и странный разговор и вовсе ввёл иноков в заблуждение. Даже Сергий взирал вопросительно, а старец не спешил что-либо объяснять, с неожиданной теплотой взирая на разбойника.
– Кормилец такой же ражный был?
– Весь род его, и дед, и прадед… Нам и прозвище – Ражные.
– Знать, омуженская кровь не токмо в твоих жилах течёт, – заключил Ослаб. – Весь род Дивами повязан. Это добро!
– Беда, из роду я последний, – внезапно пожаловался пленник.
– А куда остальные подевались?
– Татарове одного по одному заманили. Да и вырезали. Супротив хитрости и раж не стоит.
– На чужбине от гибели скрываешься?
Конокрад глянул с недоумённым вызовом.
– Матушкин след ищу!.. А тут засапожник! Думаю, близко где обитает.
– Отчего же в Руси ищешь?
– А куда ей податься? Коль постарела? Все Дивы по старости на Русь идут, срок доживать. Сведущие люди говорили, да и сам чую… Ты, старче, укажи, где матушка моя. Или откуда ножик взялся. Да отпусти лучше.
– Возврати кобылиц и ступай, – вдруг позволил Ослаб. – И не озоруй более.
– Что их возвращать? Глаза пошире откройте: там же, на лугу, и пасутся.
Сергий встрепенулся, ошалело воззрился на старца, затем к уху склонился и зашептал громко:
– Нельзя отпускать! Много чего видел, слышал… Оборотню доверия нет. Сам говорит, от татар пришёл. Давай хоть на цепь посадим? Или в сруб?
И братия приглушённо загудела, выражая неудовольствие, хотя по-прежнему не понимала, о чём толк идёт. Старец и ухом не повёл.
– Иди, гоноша, – махнул бородой, как веником. – Не сыщешь матушку, так возвращайся. А сыщешь, так всё одно приходи. Она возле себя зрелого отрока держать не станет, прогонит с наказом.
Тому бы в сей миг стрекача дать, пока отпускают с миром, а конокрад и с места не сошёл.
– Про наперстный засапожник не скажешь?.. Мне бы только след взять. А чутьё уж приведёт…
Ослаб не дослушал, подманил бородой Кудреватого.
– Ножик верни.
Отрок ослушаться не посмел, однако недоумённо и нехотя вынул из-за голенища нож, подал старцу.
Тот опять бородой мотнул.
– Не мне – ему отдай.
– Да ты что, батюшка? – возмущённо и громко изумился Сергий. – Виданное ли дело? Мало, потакаешь разбойнику, коня своего дал. Ещё и нож давать!..
Конокрад выхватил засапожник у послуха, насадил на пальцы и сжал кулак. Лунообразное жало хищно блеснуло на солнце, вызывая скрытое восхищение в волчьем взоре. Ослаб это заметил, добавил с задумчивым удовлетворением:
– Владей, коль признал.
А тот готов был его к горлу приставить.
– Где добыл? Скажи, не буди лиха!
Отшельник и глазом не моргнул.
– Ты сперва испытай, вострый ли ножик. Не затупился ли с той поры, как пуп резали.
– Как испытать? – гоноша на засапожник воззрился, и вновь пробудилась хищная зелень в глазах.
– Сбрей волчью шерсть.
– Да нет на мне шерсти! Звериную шкуру на себя натягивал…
– Дикий пух с лица убери – борода начнёт расти.
Отрок лицо огладил, примерился и провёл лезвием по щеке. Молодая поросль наземь облетела. Подивился, оценил остроту, но поскрёбся неумело, на ощупь, потому кое-где клочки оставил.
– Говори, старче, откуда ножик?
– Сперва ты сказывай: как имя твоё? И кем был наречён?
Оборотень несколько смутился.
– Помню, матушка звала Ярмил, ещё во чреве… Так имя и приросло.
– Ярмил, говоришь? – старец помедлил, верно вспоминая что-то. – Ну, добро… А год от рождения какой?
– Не помню точно. Кормилец сказывал, семнадцатый пошёл, как меня принесли…
– Похоже, год прибавил… Ну да не важно. Отныне нарекаю тебя Пересветом.
– С какой бы стати? – Ражный встрепенулся. – Мне свычней Ярмил!
– Вырос ты из имени своего, ровно из детской рубашки. Всюду коротко… А новое даю на вырост.
Оборотень вдруг интерес потерял.
– Мне всё одно, хоть горшком назови… Матушка меня под иным именем помнит. Ты лучше мне ответь: откуда засапожник?
– В дар достался, – просто признался старец и переступил немощными ногами. – В утешение. Тебе наперстным засапожником пуп резали, а меня калечили… Ну, довольно, коня моего возьми себе, коль вывел, и поезжай.
– На что мне конь? Вот если бы крылья дал!..
– Покуда тебе и коня необъезженного хватит. Наших кобылиц отпусти и поезжай, куда хочешь.
Оборотень волчьим махом заскочил на красного жеребца, взвил его на дыбы и ускакал не дорогой – лесом, оставив на кустах дерюжку.