Александрия Уорвик – Северный ветер (страница 6)
Уголки рта короля слегка изгибаются, и я вздрагиваю от скрытой в них жестокости.
– Ты, верно, последняя, кого бы я взял, ведь ты лишена и красоты, и послушания.
Не новость, слышала много раз, потому ковыляю вперед на свинцовых ногах.
– Скажи, что сделать. Скажи, как загладить вину.
Король стужи рассматривает меня, невозмутимый и непоколебимый. Я испортила этот вечер, но если есть шанс все исправить…
– На колени.
Поджимаю губы.
– Что?
– Ты просишь у меня прощения? На колени. Покажи раскаяние.
Смотрю на сестру. От того, как сильно я втягиваю воздух, горит горло. Спутавшиеся пряди волос Элоры свисают из затянутой в перчатку руки короля, словно обрывки паутины.
– Рен, – шепчет Элора, и по ее щекам текут слезы.
Мольба сестры вызывает во мне мгновенную, почти жестокую реакцию. Король стужи приказывает мне встать на колени – ну пусть. Колени ударяются об пол. Голова повисает. Непреодолимая ярость окрашивает кожу тусклым, растекающимся румянцем, что согревает меня от живота до лица. Ради Элоры. Больше ни для кого.
Какое-то время все тихо. Кто-то шмыгает носом, пытается заглушить рыдания.
– Ступай, – шипит король, толкая Элору к двери, – пока я не передумал. Через час я уеду. К тому времени она должна вернуться.
Мы бежим так, будто сами боги опаляют нам пятки огнем. Ветер хлещет голую кожу, а я все тащу Элору к нашему одинокому домику. Несколько часов назад небо было ясным, но теперь налетела буря, зависла над Эджвудом, словно в наказание.
Оказавшись внутри, волоку сестру к очагу, впиваюсь в ее замерзшую плоть пальцами так сильно, что останутся синяки. Быстро хватаю несколько поленьев из оскудевшего запаса снаружи, бросаю их на тлеющие угли, тычу в них, пока не занимаются, пока не вспыхивает с ревом пламя.
– Элора, – встряхиваю ее. От шока у нее побелели губы. – Посмотри на меня.
Выражение лица сестры не меняется, и я отвешиваю ей пощечину.
Вывожу ее из ступора.
– Рен!
Шок сменяется замешательством и, наконец, ужасом. На это страшно смотреть.
Глубоко в душе я знала, что все так и будет. Элора не загадывала дальше этой ночи, никогда не предполагала худший исход, но я – да. Я спрашивала себя, если Король стужи явится и выберет мою сестру своей пленницей, что бы я сделала?
Что угодно. Я бы сделала что угодно.
Схватив Элору за руку, веду ее на кухню. Сестра двигается как деревянная. Как будто часть ее уже исчезла за Темью.
Мягко опускаю ее на стул, хватаю запасной плащ и набрасываю ей на плечи. Мы сбежали так быстро, что даже не потрудились забрать верхнюю одежду. Темные глаза сестры смотрят сквозь меня. Они как закрытые ставнями окна, в которых нет огня, света.
Пока Элора сидит, я ставлю воду кипятиться и достаю из кладовой сушеную лаванду с мелким порошком под названием маниворт. Как только вода начинает бурлить, я забрасываю в нее траву и открываю банку с порошком. Маленькая доза уложит спать на час, большая – на полдня.
Значит, ложку с горкой.
Какие бы ужасы ни поджидали в Мертвых землях, Элора их не увидит. Слишком уж она нежна. Наш дом, горожане, они для нее все. Элора мечтает выйти за любимого мужчину, хлопотать по хозяйству, растить детей. Лишить ее такой возможности – все равно что убить.
Но я?.. Если я пропаду, никому не будет дела. Может, так даже лучше. Элора освободится от сестры, слишком слабой, чтобы преодолеть нездоровую зависимость. От сестры, что частенько блюет прямо на пол, заставляя в который раз убирать последствия ночного неуемного пьянства. От сестры, чьи дни окутаны этим сладким туманом, чье дыхание всегда отдает спиртом и чья полезность с годами, кажется, убывает. Я вижу на лице Элоры стыд, обиду, отвращение. Мой выбор к лучшему.
– Пей, – вкладываю в ее дрожащие руки кружку.
Элора делает глоток, морщит нос, затем допивает остальное. За стенами домика стонет ветер, глухо бьется о крышу. У меня не так много времени, чтобы все исправить, но мне хватит.
В конце концов ко взгляду Элоры возвращается ясность.
– Рен, я не знаю, что делать. Он… я не хочу уходить, – сестра трясется так сильно, что кружка выскальзывает и разбивается у ее ног. – Я должна была тебя послушаться. Мне так жаль.
Ее лицо искажается, из горла рвется всхлип.
– А теперь уже поздно. Слишком поздно.
Мои собственные глаза наполняются горячим, жгучим. С тех пор, как я в последний раз плакала, утекли годы. Со смерти родителей – ни слезинки. Крепко сжимаю руку сестры. Ее кожа как лед.
Элора со свистом выдыхает. Смотрит прямо перед собой, на ресницах повисли несколько капелек.
– Ты его видела? За ужином он был такой черствый. А глаза у него как… ямы.
Да, так и есть. В них ничего, кроме холодной темной вечности. Все живет и все умирает, но не бог.
Еще всхлип.
– Он даже не поблагодарил мисс Милли за еду, – кажется, сестричка этим поражена.
– Отвратительный гость, – соглашаюсь я.
– Поверить не могу, что ты его пырнула.
– Да он полный козел. Заслужил.
Элора фыркает, ее веки начинают смыкаться.
– Ты всегда была более безрассудной, чем я.
Слова ранят. Может, я и действовала безрассудно, но только ради ее защиты.
Из ее носа начинает течь. Опустившись на колени, вытираю ей лицо старой тряпицей, как делала, когда мы были детьми.
– Что со мной будет? – охрипшим голосом спрашивает Элора.
Не хочу ей лгать, но не могу раскрыть свои намерения. Элора должна жить – и жить свободно.
– Ничего с тобой не случится, – успокаиваю я сестру, и ее голова постепенно клонится к груди. – Клянусь.
– Не оставляй меня одну. Побудь со мной… пока не придет время.
– Ты не одна, Элора.
Пусть меня и не будет, но о ней позаботятся наши люди.
– Обещай, – шепчет она.
– Обещаю, – каким-то образом удается выдавить мне.
В считаные мгновения она засыпает.
Подхватываю сестру, когда она заваливается вперед, прижимаю к себе. Отсюда рукой подать до кровати, которую мы делили всю жизнь. Обмякшая фигурка Элоры выделяется на фоне полумрака темной тенью. Она жива. Она в безопасности. Когда она проснется, меня уже и след простынет. Сожалею лишь о том, что не смогу должным образом попрощаться.
– Я тебя люблю, – шепчу в полутьму, касаясь щеки сестры легким поцелуем. – И мне жаль…
Действуя быстро, снимаю плащ с ее плеч, затем стягиваю платье. Накрываю Элору одеялами, подбрасываю дрова в очаг, пока огонь не разгоняет весь холод. Затем раздеваюсь сама, облачаюсь в платье Элоры и наматываю шарф на нижнюю половину лица, скрывая все, включая шрам, до самых глаз. Король стужи никогда не заметит разницы, пока я в состоянии держать норов в узде и рот на замке.
В нашем комоде четыре ящика – верхние два занимает Элора, нижние два мои. В одном моя одежда, в другом остальные пожитки. У меня есть два кинжала, один вкладываю в ножны на руке, второй затыкаю за спину. Повязываю на пояс мешочек с солью. Фляжка идет в карман плаща. Лук я оставлю. Слишком громоздкий, да и Элоре пригодится больше, чем мне, пусть обращаться с ним она не умеет. Может, найдет ему какое другое применение. Как растопку, например. Я же так и не починила сломанный топор.
Поднявшись с корточек, направляюсь к двери. Бросаю последний взгляд на сестру и выхожу на холод.
Плотнее закутавшись в плащ, возвращаюсь к ратуше, где ждут король и его конь. Под сапогами хрустит свежий снег, принесенный ветром, за мех вокруг моих икр цепляется иней. Король стужи стоит рядом со скакуном, который при приближении оказывается вовсе не конем. Я застываю на месте.
У зверя нет ни шкуры, ни меха. Он – полупрозрачная тень в виде лошади с внутренностями, похожими на клубящиеся черные облака, с заостренной мордой, изогнутой шеей, провалами глазниц, что вспыхивают тлеющим светом.
– Темняк, – шепчу я, и звук проносится по толпе, словно лесной пожар. Тварь вскидывает голову, пригвождает к месту взглядом пустой глазницы. Бьет передней ногой, и, несмотря на прозрачность тела, копыто отчетливо высекает из камня стук. Неосознанно тянусь к мешочку на поясе.