Александра Яковлева – Вот она я (страница 4)

Шурик снова немного погрустнел, вспомнив, как нечаянно спугнул большого лесного красавца, так что увидел только смутное пятно, длинноногое и рогатое. И снова дед будто угадал его мысли.

– Не печалься, малец, навидаешься ещё наших сохатых. В другой раз тебя возьму и покажу, как с лесом общаться. А ты потом Аришу научишь, когда уж приедете все вместе. Уговор?

И Шурик кивнул, почему-то совершенно успокоенный. Он сидел рядом с самым сильным и мудрым человеком на всём белом свете. И если этот человек ждал свою семью столько лет, то и Шурик сможет подождать каких-то пару месяцев. В глубине души он знал, что родители вернутся за ним. Уж к началу нового учебного года его точно привезут в город. А когда Аришка подрастёт, они все вместе приедут к бабушке и дедушке в гости и пойдут смотреть на лосей и барбарис, и никакие дожди и овраги им не будут страшны.

Когда Шурик вместе с дедом вернулись в дом у озера, уже вечерело. Шурик торжественно вручил бабушке корзинку с ягодами барбариса и объявил, что её храбрые добытчики голодны как волки. На что бабушка Соня ответила, что это очень кстати, ведь дома их ждёт свежий хлеб, парное молоко, наваристый борщ и целая сковорода жареной картошки.

– А на сладкое будут конфекты, – сказала бабушка и подхватила из рук Шурика корзинку с ягодами.

– Но бабуля, барбарис же кислый! Какое же это сладкое?

И вновь ему никто не ответил, только дед хохотнул и погнал Шурика учиться затапливать баню. Спустя два часа, распаренный и красный от дедушкиного веника и банного жара, Шурик смёл свой нехитрый ужин, и дед сказал ему:

– Давай, Сашура, похозяйничай, пока бабушка в баньке парится. Наливай нам чаю да ставь сладкое на стол… В сенях посмотри, под крышкой, ну!

И когда Шурик поднял крышку с широкого и низкобортного медного таза, он увидел рубиново-красное, головокружительно пахнущее варенье, которое остывало здесь, в прохладе сеней. И, конечно же, Шурик зачерпнул его прямо пальцем и сунул палец в рот, и это варенье было лучше всяких конфет и каких-либо ещё сладостей. В меру сладкое, немного с кислинкой, ещё тёплое и густое. А самое главное, сварено его бабушкой, чудесной женщиной, которая давным-давно натерпелась страху в этих краях, но потом, спустя много лет, вернулась на бесприютное пепелище и привезла с собой свою любовь. И любовь эта была такой живучей и мощной, что до сих пор она первая сладость в деревне, и ничего другого никто у тёти Кати не покупает – ни шоколадок, ни конфет.

Щедро наливая тягучую рубиновую красоту в пиалу, Шурик с замиранием сердца думал о том, как повезёт домой банку конфектного варенья, эту озёрную сладость в подарок Аришке – его маленькой сестрёнке, с которой он ещё не был знаком, но совсем скоро обязательно познакомится.

Март, 2017 г.

Вот она я

Я смотрю в чистое небо над тайгой. У неба и тайги – один цвет. Небо светлее, тайга темнее, вот и всё различие. В нашем языке есть слово, которым можно назвать сразу все цвета: нярг. Ни у кого такого больше нет, чтобы и трава, и вода, и одуванчик – всё одним словом. Прибавишь его к дереву – скажешь о цвете дерева, прибавишь к камню – скажешь о цвете камня. Бабушка говорит, в нём запрятан общий цвет природы. Это очень удобно. Скажи только одно слово – и ты уже сказал обо всём мире единым духом.

Мой мир – это наш посёлок на берегу речки. Это тайга кругом. Это хвоинки под ногами и небо над головой. Мой мир – это я, зовут Майкой. А ещё – Ларька, мама, папа и бабушка. Бабушка всегда дома, потому что ходит уже плохо. Папа сделал ей две палки, и она стучит ими по дому, пока, как она говорит, «поворачивается по хозяйству». Поворачивается бабушка обычно на кухне. Я помогаю маме с остальным. У нас свой огород, пятнадцать кур и два петуха, а ещё корова, которую зовут Кэй – Зимняя, потому что она как лес зимой.

Ларька – это мой брат, он уже взрослый и учится в Интернате. Там он Илларион Игнатович. Интернат далеко от посёлка, поэтому Ларька уезжает туда с другими ребятами постарше каждую осень. Возвращается только зимой, ненадолго, и потом ещё на всё лето. Это называется Каникулы. На Каникулах Ларька каждый день ходит с папой в тайгу, на промысел. Все в посёлке знают: мой папа – самый удачливый охотник и рыбак. Поэтому я им горжусь. А ещё потому, что он добрый и нас очень любит.

Вот и весь мой мир. Он маленький, но я и сама небольшая. Даже в Интернат не езжу: говорят, рано ещё. А я бы хотела когда-нибудь отправиться на одном из корабликов туда, далеко, в Интернат. Летними вечерами папа с Ларькой возвращаются с промысла. Папа, уставший за день, быстро засыпает. Ларька тоже валится с ног, но сдаётся под моими уговорами. Начинаются сонные рассказы о большом мире, а большой мир начинается с корабля.

Сырым промозглым утром, чуть свет, я выхожу на берег нашей речки и подолгу смотрю, не покажется ли корабль. Раньше корабли ходили к нам часто, почти каждый день. Привозили разное, в основном, конечно, табак, лекарства, домашнюю утварь. Иногда было сладкое или даже фрукты. Однажды сильно нагруженный кораблик привёз ящик мандаринов. Маме досталось два килограмма. Мандарины она внесла в дом бережно, как драгоценность. Очистила нам с Ларькой по одному. Я попробовала – кислятина была ужасная! А Ларьке понравилось. Только он потом пошёл весь красной сыпью и чесался, как сумасшедший.

Сейчас корабль приходит пару раз в неделю. Большой мир всё реже стучится в мой маленький. Я смотрю вдаль, за горизонт, туда, где река впадает в небо, и уже не вижу ни реки, ни неба. Вот река несёт кедровую шишку. Вот порскнула плёсом большая рыба. А корабля всё нет.

Холодный ветер треплет моё байковое выцветшее платьице. Давным-давно у мамы был сарафан, такой же, только яркий. Где-то он сейчас?.. Я слышу, как мама зовёт меня – громко, на весь посёлок, но откликаюсь не сразу. Ещё немножечко я заглядываю за край своего мира. Ничего. Я возвращаюсь домой.

Бабушка наша в молодости тоже была славной охотницей и рыбачкой. Она часто вспоминает об этом и даже, наверное, никогда не забывает. Когда папа, один или с Ларькой, собирается утром на промысел, она говорит: «Каждое дерево в лесу тебя поймёт, только заговори с ним». Бабушка очень скучает по тайге. Иной год добывала вместе с сестрой своей по несколько тысяч белок и другого пушного зверя. Из большого мира ей за улов присылали подарки: то доброй ткани отрез, то платок шёлковый. Один раз гребень малахитовый подарили. Этот гребень до сих пор при ней. Она носит его на голове, под платком, им же расчёсывает себя и меня.

– Богатые у тебя волосы, Майка, – приговаривает тихонько. – Ой, бога-а-атые. Красавицей вырастишь, манмы нетая.

Это значит «моя девочка». Бабушка говорит на двух языках одновременно, а на котором больше – от настроения зависит.

– Кому только отдавать такую красавицу… – это папа. Папа точит ножи о камень в дальнем углу. Но слух у него охотничий, острый. – Женихов ей не народилось, а в город везти – она ж не коза.

– Ничего, манмы нетая, ничего, – воркует бабушка, и малахитовый гребень, послушный её руке, так и гуляет в моих длинных тёмных волосах. – Я охотилась с малых лет, и тебе уже пора науку осваивать, с тайгой общаться. Взял бы ты её с собой, сынок, всё подмога, пока Ларька учится.

– Малая ещё, – роняет по обыкновению, проверяя ногтем остроту ножа.

Нож этот его любимый охотничий. У Ларьки тоже есть свой, подарок на десятилетие. В Интернат его брать запрещено. Поэтому Ларькин нож лежит в нише за печкой, глубоко в груде старых тряпок, спрятанный от меня.

Вечером, когда мама уже доит корову, а папа ещё не вернулся из тайги, я подсаживаюсь к бабушке, которая штопает все наши носки при тусклом свете лампочки. Она не может попасть ниткой в игольное ушко.

– Сообрази, – говорит, – у тебя глаз остренький.

Я без труда вдеваю нитку. Бабушка ловко окручивает ею палец, вяжет узелок. Натягивает дырявую пятку моего носка на картофелину и принимается за работу.

– Ба, а ты и старенькой в тайгу ходила? – спрашиваю.

– Пока ноги были, везде ходила. Да в тайгу уж только за ягодами, да грибами, да кедрачить помогала мужчинам. Зверя не била уже.

– Почему?

– А знаешь, как бывало? Увидишь белку там, бурундука – тут бы их, родимых, и… А жалко. Ух, как жалко! Ведь по тайге идёшь – разговариваешь с ними. А убьёшь – с кем словцом перекинешься? Запомни, дочка: каждое дерево в лесу, каждая рыба в воде тебя поймёт, только заговори с ними. Не зря мы лесными людьми прозываемся. В тайге надо, знаешь, как ходить? А всё назад смотреть, промеж ушей – нет ли зверя или человека дурного. Тайга – она не злая, конечно, да всякое бывает.

Однажды зимой, в феврале, когда солнце уже на весну посматривало, сидим мы с мамой дома, на сундуке, поём да мастерим мне куколку из того, чего не жалко. Я стачиваю кукле юбку, а мама расписывает личико кисточкой из белки – у неё здорово получается рисовать.

Бабушка говорит, мама – пришлая. Может, оттого и рисует красиво, что большой мир видала. Теперь расписывает дощечки, игрушки, вышивает петухов и огромные, тяжёлые цветы на полотенцах. Вот только говорить о большом мире не любит – ей наш маленький милее.

Одно такое полотенце вдруг падает на пол вместе с кастрюлей, уха плещет через край. Бабушка замирает у окна, руки к голове прижала, причитает по-нашему, лесному.