Александра Яковлева – Иные (страница 50)

— Отдыхай, — настаивал он. — Мне приятно о тебе заботиться.

Макс снял котелок с огня и разлил подогретое вино по тяжелым глиняным кружкам. В темной, похожей на густую кровь, жидкости плавали звездочки аниса и пара гвоздичных веточек. Аня пригубила и почувствовала, как вино согревает горло и желудок.

Вдвоем они расправились в лучшем случае с четвертью всех припасов, а потом медленно потягивали вино, глядя на догорающие поленья. За окном вечерело. Темнота сгустилась по углам, держась подальше от огня. Пламя в камине горело жарко, его отсветы плясали на стенах, на лице Макса, в его глазах. Аня любовалась тем, какую тень отбрасывают его ресницы, и думала о новых гранях, которые сегодня ей открылись в Максе. Сегодня он смеялся, словно беззаботный мальчишка, а потом целовал ее — жарко, жадно, как никто никогда не целовал. Даже Володя, лицо которого почти стерлось из памяти, а имя ничего больше не значило.

Теперь Макс доверил ей и свое прошлое — темное, одинокое, ужасно несправедливое. Аня чувствовала себя в каменном мешке его сердца, выстуженного жестокостью, и собственное болело от жалости к нему. Все-таки ей повезло больше — по крайней мере, мама и Пекка любили ее, а Пекка защищал до последнего вздоха. Благодаря им Аня накопила достаточно тепла. Наверное, она могла бы поделиться им с Максом.

— А как ты оказался в замке? — спросила она осторожно, надеясь, что новые вопросы не ранят его еще больше.

— Благодаря герру Нойманну… — ответил Макс. Заметив ее удивление, рассмеялся. — Я говорю о прежнем герре Нойманне. Он дал мне свою фамилию, чтобы не возникло трудностей с наследством. Родители думали, что отдают меня не то в сумасшедший дом, не то в интернат для трудных детей. Но герр Нойманн, забрав меня, велел своему водителю ехать прямо в замок. Я хорошо помню тот день…

Он откинулся на медвежьей шкуре и вытянул ноги к огню. Запрокинул голову, закрыл глаза.

— Даже сейчас, хотя столько лет прошло. Я тогда еще подрался с мальчишками на реке, они очень меня боялись… Вернее, моей маски и тех слухов, что обо мне ходили, хотя им я никогда ничего плохого не делал. Я вернулся, а его автомобиль уже стоял во дворе. Помню, как удивился водитель, когда увидел меня впервые. Родители говорили с герром Нойманном здесь, внизу. Подслушивать при водителе было неловко, поэтому я обошел дом и забрался по приставной лестнице на второй этаж, влез через окно. — Макс указал на балкон. — Так я узнал, что они ходили к священнику, хотели, чтобы он провел обряд, выгнал из меня злого духа. Но священник — кажется, его звали Альфред, — посоветовал написать герру Нойманну. Наверное, я должен был его поблагодарить за такой подарок судьбы.

Макс усмехнулся и замолчал, словно о чем-то размышляя. Поленья в камине тихонько потрескивали, выплевывая искры, но те сгорали в воздухе, не долетая до шкуры. Аня вытянула ноги, чувствуя, как икры наливаются приятным тяжелым теплом.

— Хорошо, что у тебя появился друг, — заметила она.

— Да, мне повезло. Первое, что он сказал, когда меня увидел, — пообещал не тронуть меня и пальцем. Мне этого было достаточно. Мать даже не смогла обнять меня на прощание — вот как ей было противно от одного моего вида. А отец сказал забирать все, что я хочу, и проваливать навсегда. Он имел в виду игрушки, но мне они были ни к чему. Так что я забрал только маску.

Макс снова потер губы и сделал несколько судорожных глотков вина, будто его одолела жажда. Усмехнулся:

— Впрочем, без ключа, который отец отдал герру Нойманну, я бы все равно не смог ее снять. Герр Нойманн сделал это сразу, как мы выехали за ворота, прямо в машине. Он хотел выбросить маску, но я не дал. До сих пор ее храню, как напоминание. Даже слегка усовершенствовал под свои нужды.

У Ани перехватило дыхание.

— Зачем напоминать себе об этой боли?

— Потому что я хочу всегда помнить, кто я такой на самом деле и чей я сын, — спокойно ответил Макс. Аня протянула руку, чтобы его коснуться.

— Ты не такой, как твой отец, — сказала она, и Макс, поймав ее пальцы, крепко их сжал.

— Спасибо, Аня. Я бы хотел быть таким, как мой приемный отец. Поэтому поклялся, что когда-нибудь у меня будет настоящая любящая семья, а моему ребенку я дам все, чего был лишен сам. Он никогда не будет таким одиноким и несчастным, как я.

— Твои воспитанники… Вы с Катариной для них почти как семья.

Макс грустно покачал головой. Он придвинулся к камину, чтобы подкинуть еще дров.

— Я пытаюсь дать им все, что в моих силах, потому что у каждого должно быть право самому решать, каким человеком вырасти, — сказал он, осторожно укладывая одно полено за другим. — Так говорил мой приемный отец. Мне очень повезло, что у него не могло быть детей. Поэтому он сделал наследником меня — к счастью, до того, как война унесла его жизнь. Но я не планирую усыновить всех подопечных. Потому что надеюсь когда-нибудь жениться и завести своих детей. Хорошо бы успеть до того, как проклятая война снова придет в мой дом.

У Ани пересохло в горле — не то от выпитого вина, не то от смутного предчувствия того, куда сворачивает их разговор. Но остановиться она уже не могла. Ей нужно было знать — точно, наверняка, поэтому она, обмирая, спросила:

— Почему тогда ты до сих пор этого не сделал? Катарина…

Полено оглушительно треснуло.

— Ты снова про Катарину?

Макс грохнул кочергой. Развернувшись, он вмиг оказался рядом с Аней, навис над ней черной тенью, заслоняя огонь, тяжело дыша. Аня сжалась, испугавшись, что снова сказала что-то не то, обидела его или разозлила. Но Макс вдруг подался вперед и уткнулся лбом ей в грудь. Сжав ее руки, заговорил быстро, от волнения сбиваясь на немецкий акцент.

— Аня, послушай… Я знаю Катарину половину своей жизни и даже больше. Мы познакомились, когда я оказался в сумасшедшем доме. Это не самая приятная история… Но Катарина мне как сестра, младшая сестра… Она моя правая рука… помощница, единственный человек, которому я мог хоть как-то доверять. Она была еще совсем девчонкой, когда мы познакомились. Смешила. Помогала действительно не сойти с ума. Научила прятать таблетки и терпеть пытки водой, научила жить дальше…

Аня вздрогнула, и Макс, почувствовав это, обнял ее крепко. Зашептал горячо, в самые губы:

— Забудь о Катарине, она никогда не встанет между нами. Тогда я был совсем один, но теперь все по-другому. Я нашел тебя.

Ладони обжигали кожу сквозь тонкую блузку. Они скользнули вниз по плечам, опалили грудь, крепко, почти до боли, сжали. Аня охнула, чувствуя, как обмякает и плавится, выгибаясь навстречу его пальцам и губам.

— Я хочу быть только с тобой. Ты нужна мне, Аня, — шептал он, покрывая поцелуями ее шею.

Его тело вжималось в нее и голодно вздрагивало. С каждой секундой нежность его прикосновений становилась все настойчивее, грубее — наконец, лопнула вместе с пуговицами ее блузки, рассыпалась звонким жемчугом, оплавилась в трескучем, жадном огне. Ане захотелось остановиться, вырваться, но было страшно противиться этой буре.

Огонь лизал почерневшее дерево. Отвернув голову, Аня смотрела на него, и рассыпанный по полу перламутр пуговиц казался далекими зимними звездами над горящим домом. Пламя пожирало ее, наваливалось и вползало под кожу, раскачивая в пустоте — неожиданно больно, до острых слез и сжатых в судороге бедер. Она смотрела на огонь и представляла, как белым дымом уносится через дымоход в небеса. Ее тело стало легким и пустым, и вскоре она перестала что-либо чувствовать, но еще стонала. Откуда-то она знала: если так делать, это закончится быстрее.

Лихолетов

Они переночевали в лачуге Егеря, хотя спать на месте перестрелки было смертельно опасно. Но Медведь руководствовался только генеральным планом, больше ничем, а спорить с ним было бесполезно. Лихолетов едва ли сомкнул глаза в ту ночь. Чтобы чем-то себя занять, он нашел в лачуге у старика лопату и вырыл ему могилку под ближайшей сосной, а для немецких штурмовиков — одну общую.

Около четырех утра он забылся коротким тревожным сном, вздрагивая от каждого шороха, с минуты на минуту ожидая новой атаки. Но больше к ним никто не приходил.

С рассветом двинули к реке и после полудня вышли к излучине, которая плавной широкой дугой обнимала высокий берег. Отсюда к замку можно было легко пройти на лодке, не чиркнув килем об илистое дно.

Добравшись до точки, обведенной на карте синими чернилами, Медведь сел на первый попавшийся пень и уставился в пространство перед собой. Лиса, осмотрев берег, устроилась так, чтобы держать в поле зрения другую половину окрестностей. Волк рухнул между ними. С виду он был совсем плох. Ночь в лачуге он провел в поту, сейчас едва мог двигаться. Удивительно, что он вообще дошел. Лиса была тоже ранена — пуля попала в левое плечо и прошла навылет, — но будто не замечала этого. Она вытянула из-за пояса ножи, принялась чистить и натачивать лезвия.

Лихолетов повалился прямо на землю, радуясь отдыху. Ноги едва держали, перед глазами плыли цветные круги — от усталости, голода и тупой боли, которая засела в виске. Хорошо же его приложило о тот камень!.. Он раскрыл вещмешок, распечатал сухой паек, впился зубами в безвкусный крекер. Запил из фляжки.

— Вы б хоть поели, — сказал Лихолетов.

Никто не пошевелился. В молчании Лихолетов прикончил часть своего провианта. Нужно было отдохнуть перед штурмом, а лучше — нормально отоспаться. И встретиться со вторым отрядом, потому что пока их сил было явно недостаточно.