Александра Яковлева – Иные (страница 39)
— Но это ведь твои друзья… — Аня удивленно оглядела сборище.
— Вовсе нет. Всего лишь высший свет рейха. У меня нет друзей… — Макс потянулся к ней, и шепот согрел обнаженное плечо. — Кроме тебя.
От этого признания у Ани потеплели уши, и она стала проваливаться в тягучее, ужасно неуместное чувство. Это пугало и волновало одновременно. Ища, за какую безобидную тему ухватиться, Аня вспомнила о подарке, который сжимала в руке.
— Вот. — Она неловко протянула Максу сложенный шейный платок, который сшила сама. — С днем рождения. И прости, что…
— Аня! — Макс с восторгом развернул платок и только тут заметил, что с ее платьем что-то не так. Его брови сошлись на переносице, он потянул Аню за руку, развернув, чтобы оглядеть ущерб. — Но как же… Оно стоило целое состояние…
Аня почувствовала, как горят уши. Стало стыдно — и отчего-то страшно. Она снова совершила ошибку. Не угадала. Все испортила. Рассмеявшись слишком звонко, так, что некоторые гости с удивлением обернулись, Аня накинула Максу на шею платок и, торопливо завязывая, путаясь в пальцах, заговорила:
— Прости, прости, я виновата, но эти фалды… К такому я не привыкла. И еще никак не могла придумать подарок. У меня ведь ничего нет, поэтому… И золото очень тебе идет.
У нее получился свободный пышный узел. Но Макс все еще хмурился. Он поймал ее дрожащую руку и сжал, будто раздумывая, как поступить. Наконец, слегка поцеловал пальцы.
— Спасибо. Мне очень нравится, — сказал он и предложил ей свой локоть. С облегчением Аня вцепилась в него как можно крепче.
Они спустились по лестнице вместе и прошли в залу, где собрались все гости. Как только Макс появился в дверях, один из гостей, невысокий господин в очках и с залысинами, поднял бокал и постучал по нему десертной ложечкой. Все тут же замолкли, повернувшись на хрустальный звон. Стихла и музыка.
Мужчина вытянулся в струнку и, вскинув подбородок, заговорил торжественно, явно обращаясь к Максу. Остальные тоже подняли свои бокалы, и золотистое шампанское заискрилось в свете ламп. Макс слушал поздравления и польщенно улыбался. Пока гость говорил тост, Аня украдкой огляделась и наконец заметила Катарину.
Катарина стояла в стороне, рядом с крупным мужчиной с военной выправкой и холодными, почти прозрачными глазами. Ее платье и впрямь оказалось восхитительным: строже, чем у Ани, с высоким поясом и свободными рукавами, черное с блеском. А еще Катарина была единственной, кто украсил себя живой, а не бумажной розой, и цветок удивительно шел ее высоким белокаменным скулам. Но когда Аня встретилась с ней взглядом, сразу захотелось отступить в тень — подальше от нее, от Макса и всех остальных. Аня попыталась высвободить руку, но Макс, почувствовав это, прижал ее локтем и накрыл ладонью. У Катарины вспыхнули щеки.
Невысокий мужчина закончил, и зал разразился овациями и выкриками. Зазвенели бокалы. Улыбаясь, Макс тоже приподнял свой и сделал глоток. Вновь заиграла музыка — вступили скрипки, затем виолончель и флейта — и кавалеры стали приглашать на танец дам.
— Ты хотела сбежать? — спросил Макс.
Аня смутилась еще больше.
— Просто я здесь никого не понимаю… А что он сказал?
— Что я хороший человек. Потанцуем?
Он поставил свой бокал на каминную полку и вывел Аню в центр зала. Им тут же освободили место, провожая улыбками и шепотками. Рука в перчатке легла на талию, вторая сжала ее пальцы, Макс сделал шаг, прижавшись всем телом, и Аня, повинуясь его напору, отступила. Они закружились по залу.
Аня почти не умела танцевать. Ноги путались в подоле платья, так что два или три раза она оступилась. Но Макс, кажется, ничего не заметил. Он нес ее перед собой так, будто она ничего не весила. Ане оставалось только успевать за его уверенными шагами.
Сердце колотилось. С непривычки было трудно дышать, но Аня не могла остановиться, чтобы перевести дух. Макс держал ее очень крепко.
Правая рука стискивала пальцы, сочленения и поршни механической перчатки обжигали холодом и царапали голую спину. Казалось, он готов был забраться под золотую шкуру ее платья и даже под кожу.
Казалось, она готова была позволить ему все.
1. Повторите, Август, я с радостью побуду вашим переводчиком (
1. Повторите, Август, я с радостью побуду вашим переводчиком (
Катарина
На праздник собрался весь цвет общества — кроме разве что рейхсфюрера, но тот, возможно, был слишком занят. Внутренний двор замка наполнили машины, гостиную — подарки, которые ждали своего часа. Каждый гость стремился подойти к Максу, пожать руку, заполучить его благосклонную улыбку. Катарина наблюдала за этим со стороны, следуя за Максом молчаливой тенью. Ей приятно было видеть, что им восторгаются, его уважают. Наверняка всему рейху приходилось считаться с его мнением.
Конечно, о даре знали только адмирал Канарис и высшее руководство. Но, даже притворяясь обыкновенным человеком, Макс умел производить впечатление. Любая женщина становилась под его взглядом податливой, как воск. Любой мужчина искал его дружбы или покровительства. Даже юный Август Канарис. Краем уха Катарина слышала их разговор в холле, когда Август увел Макса подальше от отца.
— Понимаете, герр Нойманн, — говорил он вполголоса, прячась за общим гомоном, — я намереваюсь жениться на одной прекрасной фройляйн. Но сейчас такое время, и сделать это чрезвычайно трудно!
— Вот как? — Макс притворялся, что удивлен, хотя Катарина отлично знала: он был в курсе всего, что происходило в семьях гауляйтеров и генералов. Его сеть осведомителей работала не только в Советском Союзе.
— Теперь она должна предоставить кучу бумаг о своем происхождении и, представьте себе, даже пройти медицинское обследование! А мой отец… — Август воровато оглянулся на генерала, который в этот момент подходил к ручке чьей-то жены. — Мне нужна небольшая поблажка…
Конечно, Макс пообещал похлопотать, и Август, как и многие, тут же попал в круг его обожателей, почитателей, должников. В высшем обществе Макс чувствовал себя удивительно свободно, несмотря на тяжелое детство. И как же неуместно, неловко выглядела рядом с ним эта русская девчонка — его новое маленькое увлечение.
Все это не могло быть всерьез, но отчего-то лютая злость пожирала Катарину изнутри. Она стояла у стены, вдавливая ногти в собственные ладони, и смотрела, как Макс, прямой и стремительный, кружит по залу Аню, а та еле переставляет вслед за ним неуклюжие, не привыкшие к высоким каблукам ноги. Жалкое и в то же время до крика невыносимое зрелище.
Она старалась, правда, старалась относиться к ней с уважением, как того хотел Макс. Ради этого пришлось срезать лучшие розы для букета, а потом еще получить выговор за то, что Макс опозорился, не угадав с цветами. Ради этого она выбирала и посылала Ане одежду, привела ее обгрызенные волосы в порядок перед праздником и уходила, как только Макс хотел остаться со своей новой игрушкой наедине. Она делала все возможное и даже больше, чтобы он своего добился.
Но чем дальше это заходило, тем било больней. Катарина держалась из последних сил.
Когда Макс придумал вызволить Аню из лап советского НКВД, Катарина решила думать о ней как об очередной воспитаннице, просто чуть старше, чем остальные. Но то, что начало стремительно разворачиваться на ее глазах, вызывало совершенно неконтролируемую ярость и жгучие слезы по ночам.
Она знала Макса почти всю свою жизнь, с самого детства, когда помогала маме в больнице, а его держали на сильных успокоительных. Он прятал таблетки под язык, а потом незаметно сплевывал ей в ладошку, и Катарина смывала их в раковину. Он никогда не применял к ней свой дар. Делился всеми секретами. Угадывал мысли и чувства. Называл особенной, единственным другом. А она в ответ позволяла ему все, что он хотел, и вытаскивала из любой передряги. Во всех сказках, которые любила читать Катарина, у героя, простого человека, был волшебный помощник. А волшебному герою порой нужен самый обыкновенный помощник, который сделает за него всю черную работу.
Рядом с Максом Катарина чувствовала себя на своем месте, даже когда он ее не замечал, — всегда, до этих самых пор. Даже когда Макс отправился на фронт и пришлось вытаскивать его из-под огня, как случилось в Мадриде, даже когда увлекался очередной женщиной, Катарина чувствовала: их двоих связывает нечто большее, чем глупая юношеская влюбленность или скороспелая страсть. Он доверял ей свою жизнь. Она доверяла ему свое сердце. Он учил ее языкам, необходимым для его работы, — она старалась приносить ему только пользу. А еще у них были дети — целый приют сирот, для которых Макс стал заботливым щедрым отцом, а она — строгой, но любящей матерью. Они с Максом были семьей. Даже гауляйтер Миллер, произносивший первый тост, это знал.
— Герр Нойманн, — говорил Миллер, блестя стеклами очков, — не только глава организации, не раз послужившей на благо рейха, но и достойнейший человек. Он воспитывает сирот, дает им кров и жизненную цель, которой им так не хватает. Цель эта — служить рейху. Вы, герр Нойманн, делаете по-настоящему важное дело!
Пока звучал тост, Макс смотрел только на Катарину. Она чувствовала его взгляд. Щеки теплели от смущения и гордости. Вот только потом он пригласил на первый танец Аню, эту худую и невзрачную девчонку, которая не могла сказать ни слова на их языке и путалась в ногах. В совсем не подходящем ей золотом платье она сверкала дорогой безделушкой, самое место которой — на полке трофеев. В ней не было ничего, кроме дара, — и ничего, кроме дара, Максу не было от нее нужно. Катарина знала это твердо. Так отчего же так пекло в груди, когда она видела их вместе?..