Александра Яковлева – Иные (страница 27)
— Прости?
— Вся эта роскошь, благотворительность, шелковое белье и виноград, даже швейная машинка… Это что, какой-то подкуп?
Макс невинно улыбался.
— Ты будто стараешься мне понравиться, — продолжала Аня, — даже узнал, что я швея. Что тебе от меня нужно?
Она выпалила это и испугалась сама себя. Но как только слова прозвучали, поняла: все так и есть. Пекка учил никому не доверять, вся ее жизнь учила этому. Последний раз, когда она доверилась незнакомцу, она попала в двухмесячное заключение с ежедневными пытками. Что ждет ее здесь, в этом замке, где открыты все двери, но никто не может сбежать?
Брови Макса поползли вверх, челюсти сжались. Он отвернулся и, глядя куда-то в сторону, стал крутить в руке вилку. Аня увидела, как ходят под гладко выбритой кожей лица желваки. Молчание затягивалось. Кажется, она его обидела.
— Машинка, — проговорил Макс медленно, будто слова давались ему с трудом, — единственное, что я смог достать. Прости. Остальное изъяло НКВД. Я думал, для тебя будет важно иметь хоть что-то из прошлой жизни в новом месте. Что ж…
Он бросил вилку на стол, та звякнула о тарелку. От неожиданности Аня вздрогнула.
— Приятного аппетита, — сказал он и вышел из гостиной, даже не взглянув на Аню.
Она выскочила вслед за ним, но Макс как испарился: коридор в обе стороны был пуст. Тогда она почти бегом устремилась в свою спальню. Ворвавшись, подбежала к машинке, заглянула под дно. На ярлычке из тонкой бумаги, приклеенном точно посередине, увидела серийный номер: «397ШМ».
Это действительно была ее машинка.
Аня сползла на пол, подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом.
Снова. Это снова произошло. Она опять виновата. Никто, конечно, не умер — она всего лишь несправедливо обидела человека. Но от этого не легче. Слова могут ранить так же больно, а раны от них затягиваются годами. Уж кто-кто, а Аня знала об этом не понаслышке. Ведьма, одержимая, чудовище — так называли ее. Хотели сжечь. Отшатывались. Держали в клетке. Клеймили, как животное. Интересно, через что прошел Макс?
— Жалею его, вот еще не хватало, — обругала Аня саму себя. И все равно жалела.
Что-то давило ей в бок. Аня запустила руку в карман и вытащила белого ферзя, о котором совсем забыла. Подарок Боруха. Аня поставила его на машинку — как напоминание, что в мире еще встречаются хорошие люди, и подарки от них могут быть просто так.
Возможно, и тот следователь с мягким голосом смог бы ей помочь, если бы она ему доверилась.
1. Доброе утро… Как вам спалось? (
2. Подождите, фройляйн (
3. Так хорошо? Да, хорошо (
4. Спасибо, что открыла (
5. Спасибо, Катарина, ты свободна (
4. Спасибо, что открыла (
5. Спасибо, Катарина, ты свободна (
1. Доброе утро… Как вам спалось? (
2. Подождите, фройляйн (
3. Так хорошо? Да, хорошо (
Борух
На пару дней он затаился. Делал то же, что и все. Стиснув зубы, ходил строем, бегал эстафеты, выполнял команды. Слушал, что говорят. Молчал, если не спрашивают. Никому больше и слова не сказал. Вот только надпись в каморке не стал стирать — наоборот, поглубже процарапал, чтобы надолго сохранилась. Чтобы чулан для слабаков его запомнил. Теперь среди множества немецких имен было одно и на идише:
בארוך — Борух.
Все равно никто не догадается, что это за черточки.
Удалось даже не разговаривать с чужими, как и просила фройляйн Катарина. Во-первых, с Аней они успели познакомиться, так что чужой она больше не была. Во-вторых, Борух и не разговаривал с ней — в привычном смысле. Дарить подарки же не запрещалось. Борух немного жалел о ферзе, ведь это были дедушкины шахматы. Но что сделано, то сделано. Аня ему понравилась. Она была похожа на Ривку, его сестру, только красивее и стриглась как мальчишка. Но с тех пор как Аня выпустила его из чулана, Борух ее больше не видел. На кухне сплетничали, будто фройляйн Аня расстроена и не выходит из комнаты, почти все время плачет или спит. Он видел, как Ингрид собирала ей завтрак на поднос, и предложил помощь. Но Ингрид отказалась. А Борух ведь только хотел узнать, все ли в порядке с фройляйн, прежде чем уйдет отсюда.
Он решил снова бежать при первом удобном случае. Ансельм и другие мальчишки после наказа Катарины не спускали с него глаз, но Борух верил, что когда-нибудь они устанут и успокоятся, и тогда уж он полетит быстрее ветра.
Но случай выпал гораздо раньше, чем он ожидал.
С рассветом Эберхард поднял всех старших и погнал на полигон у леса. После ночного дождя трава была мокрой, а воздух вкусно пах прелой листвой, и из низины поднимался мглистый туман. Неровным строем, еще сонные, они миновали ворота и перешли мост. Борух плелся почти в самом конце: в спину ему дышал Эберхард. От моста до полигона бежали трусцой под окрики учителя.
— Сегодня полоса препятствий, — объявил Эберхард, когда все добрались до полигона. — Потом стрельбы. Пошли!
Близнецы тут же упали на животы и поползли под низкой колючей проволокой, которая была натянута над жирной грязью. Остальные бросились следом.
— Живее, живее! — покрикивал Эберхард.
Борух тоже полз так быстро, как мог, но все же недостаточно, чтобы сравняться с Ансельмом или Гертой. Несколько раз колючка чиркала по его спине или руке, вырывая клочки ткани и кожи. После колючки почти всем приходилось чинить свою форму.
Он еще только выползал из-под проволоки, изорванный, как уличный пес, а Ансельм уже заканчивал проходить «болотные кочки» — череду деревянных столбов разной высоты, по которым нужно было прыгать. После других столбы были уже грязные и скользкие. Борух проскакал половину, но один особенно коварный столб ушел из-под ноги, и Борух упал на соседнюю «кочку» животом.
— Вставай! — гаркнул Эберхард, и только поэтому Борух встал. Он кое-как закончил «кочки», согнувшись почти пополам от боли.
Но на «кочках» пытка не заканчивалась: Боруха ждали канаты. Натянутые над глубокой ямой, как бельевые веревки, они выдерживали сразу по четверо детей. Все, кроме Боруха, уже висели на канатах на время. Борух с опаской заглянул в яму: кажется, раньше она была не настолько глубокой. На дне блестела огромная грязная лужа.
— Что, слабак, боишься? — рассмеялся Ансельм. Сам он висел бодро, будто занимался этим всю жизнь.
Борух ухватился за канат, свесил ноги в пропасть и, перебирая руками, полез по нему на середину. Канат дрожал, и мальчишки, которые болтались на нем, тоже раскачивались.
— Давай быстрее, — прошипел пухлый Готтфрид по кличке Квашня. Он был одним из немногих, кто не травил Боруха, хотя и не вступался за него. Просто делал вид, что ничего такого не происходит, чтобы не привлекать внимание Ансельма. Кто знает, может быть, до Боруха в чулане запирали Квашню. Борух не помнил его имени на стенах, но это ничего не значило.
Он повис над пропастью, раскачиваясь на канате. Руки болели и соскальзывали, и Борух то и дело перехватывался. Пот стекал тонкой струйкой по спине, глаза тоже щипало, но он даже не мог отереть лицо. Эберхард ходил вдоль ямы и поглядывал на тяжелый секундомер в правой руке.
— Еще висим, — говорил он.
Борух снова перехватился, он уже не мог терпеть. Квашня был тяжелее его, но держался крепко, и на лице — ни одной эмоции. Только канат под его пальцами краснел от крови.
Прошла целая вечность, прежде чем Эберхард наконец-то скомандовал:
— Закончили.
Они по очереди стали пробираться дальше по канату и вылезать на твердую землю. Борух чуть не сорвался, когда подтягивал себя на край ямы, но все-таки выкарабкался.
— Теперь парни — на стрельбы, — объявил Эберхард. — В две колонны стройся! Девочки могут возвращаться в замок.
К удивлению Боруха, девочки, которые всегда тренировались наравне с мальчишками, и впрямь отправились обратно. Возможно, их ждали утренние дела на кухне и в саду, но Борух сам однажды видел, как Герта и Хелена соревновались в стрельбе из лука во дворе замка. Так что вряд ли они не годились для стрельб только потому, что девчонки.
Чтобы поскорее узнать, какие такие стрельбы их ждут, Борух вклинился в середину одной из колонн. Как две неторопливые змеи, колонны поползли к Эберхарду. Борух высунулся из строя, чтобы лучше видеть. Он надеялся на лук и стрелы, но Эберхард раздавал из двух ящиков совсем другое. Правой колонне он вручал пистолеты, левой — мишени. Борух шел в левой.
— Ваша задача, — монотонно говорил Эберхард, — попасть в мишень, которую держит напарник, с тридцати шагов.
Очередь как раз дошла до Боруха, и Эберхард вручил ему мишень. Борух посмотрел на своего напарника из правой колонны. Это был Ансельм.
— Встаем друг напротив друга! — скомандовал Эберхард. — Сойдись!
И они сошлись, так близко, что оказались нос к носу. Ансельм ухмыльнулся и, подняв дуло пистолета вверх, ткнул им в подбородок Боруха.
— Спиной! На тридцать шагов разойдись!
На деревянных ногах Борух отсчитал свои пятнадцать шагов, стараясь идти вровень с другими «мишенями». Пробковый красно-белый кругляш оттягивал руки.
— Повернулись! — рявкнул Эберхард. — Заряжай патрон! Мишени к голове!
В его колонне все поднесли мишени к левому уху. Борух, не веря, что это происходит, сделал то же самое. Руки у него дрожали.
— Перестань трястись! — крикнул ему Ансельм. — Иначе я промажу, и ты умрешь, как Гуго!