Александра Яковлева – Иные (страница 20)

— Йоханна сказала, что она какая-то особенная, — говорила крупная широкоплечая Герта. — Очень-очень особенная, прямо как герр Нойманн.

— Да ну! — восклицала Агнесс. — Как думаешь, они поженятся?

Другие девчонки захихикали, а Герта фыркнула:

— Не говори ерунды, Агнесс. Герр Нойманн никогда такого не сделает.

— Почему это?

— Потому что он любит Катарину! Все об этом знают.

Агнесс закатила глаза:

— Любит, а как же!

— Думаешь, то, что новенькая особенная, сильно важно? — Герта покрутила в воздухе ложкой. Щеки у нее раскраснелись от спора. — Подумаешь, особенная. Герр Нойманн может… — Она понизила голос до шепота. — Сделать особенным кого угодно. Как Абеля, и Кристофа, и Лотара, и… Фридриха. Все об этом знают.

— Неправда, — вмешался Борух.

Девочки с изумлением уставились на него, как будто с ними заговорила супница. Борух и сам от себя не ожидал. Но повторил упрямо:

— Неправда. Все это легенды, сказки про колдунов. А если даже и так, если даже и может что-то такое-эдакое — все равно он не держит своих обещаний.

Двумя полными ложками заглотив остатки борща, Борух выскочил из столовой, не обращая внимания на окрики Катарины. Взбежал по лестнице и повернул направо, в южное крыло — туда, где были красивая галерея, и гостиная, и кабинет Нойманна. Если он не хочет спускаться, Борух сам поднимется к нему.

Толстый ковер в коридоре скрадывал шаги. Борух без труда нашел кабинет: из-за тяжелой двери доносились голоса. Один принадлежал Нойманну, другой, грубее и глуше, тоже показался знакомым. Борух припал к двери ухом.

— Мне кажется, вы зарываетесь, — сердился голос, и Борух узнал адмирала Канариса. — Я не верю в эту вашу мистическую чушь. Мир — это шахматы. Чем больше у тебя фигур, тем ты сильнее.

Как он мог о нем забыть! Приезд Нойманна совсем сбил с толку. Борух затаил дыхание.

— Мало того, — продолжал Канарис, — что разведка больше не получает ваших юнцов, так теперь вы чуть не спровоцировали международный конфликт. Думаете, только я знаю о вашей диверсии в СССР?

— Да, пожалуй, они уже выяснили, кто я, — беспечно произнес Нойманн.

Похоже, он дразнился. Борух вспомнил, как в одной дедушкиной книге видел рисунок — тореадор и бык. Тореадор изящно взмахивал плащом, красовался и выглядел легкой мишенью, но дедушка Арон сказал, что такой танец смертельно опасен — и в первую очередь для быка.

— Ваша безрассудная выходка будет вам дорого стоить, Нойманн. Идет большая война, тщательно продуманная. А вы!..

— Уже неважно, у кого сколько пешек, если вам по вкусу такие метафоры, — перебил его Нойманн, — потому что теперь у меня есть ферзь, который поставит мат всему миру.

— Ферзь?.. Что вы?..

— Теперь в моих руках самая мощная сила, — сказал Нойманн.

От горячего дыхания у Боруха вспотела верхняя губа, он быстро отер ее. Нужно было уходить, но он прирос к полу, не в силах пошевелиться. Он совершенно не понимал, о чем говорят адмирал и Нойманн, но кое-что понимал в шахматах, и то, на что намекал Нойманн, его пугало.

— Вы же осознаете, что они это так не оставят? Чтобы защитить вас, мне нужно знать, ради чего вы рисковали отношениями с Союзом.

— А знаете что, Канарис, — весело заметил Нойманн. — Ваша защита мне больше не потребуется. Но в знак дружеского расположения я вас, так и быть, познакомлю. Считайте это приглашением на званый ужин.

— Познакомите? Я не совсем понимаю… Лучше скажите, какой у вас план, Нойманн.

— Для начала — устроить свою личную жизнь.

— Что?! — Скрипнул, отъезжая, стул, и Борух отпрянул от двери. Но Канариса все равно было прекрасно слышно. — Я предупреждаю, что арестую вас, если вы пожертвовали планами военного руководства ради какой-то личной прихоти! Вас берет обыкновенная пуля, Нойманн, и я это прекрасно знаю!

За спиной раздались шаги, и Борух побежал вперед по коридору.

Лучше бы он ушел из замка еще утром! А теперь тревога и мрачные тайны, приоткрывшиеся ему, только сбивали с курса. Кто этот ферзь, о котором говорил Нойманн? Борух не знал точно — и не хотел знать.

Он вломился в первую попавшуюся незапертую комнату и бросился к окну. Бежать сию же секунду! Бежать и больше никогда не связываться со странными взрослыми, даже если они предлагают красивую сказку. Особенно — если сказку.

Борух схватился за ручку оконной рамы и дернул, но та не поддалась. Он затряс створку так, что зазвенело, и тут услышал вскрик. Борух обернулся и замер: на кровати, растрепанная и удивленная со сна, сидела новенькая фройляйн.

Теперь у меня есть ферзь, вспомнил он хвастливые слова Нойманна.

Аня

Дождь висел над окрестностями плотной жемчужной завесой, скрывая от глаз дальний край леса в низине. Верхушки елей сгибались от ветра и влаги. Стекло автомобиля холодило лоб и слегка дребезжало на круглых, уложенных один к другому булыжниках. Они проезжали по каменному мосту над глубокой расселиной, полной темного ельника с желтыми всполохами берез. Дождь струился по бледному Аниному отражению в стекле автомобиля, точно слезы.

— Мы на месте, — сказал Макс с переднего сиденья. Он поймал ее взгляд в зеркале заднего вида, и Аня улыбнулась его прозрачно-голубым глазам.

Катарина Крюгер, которую Макс отрекомендовал как свою помощницу, вела автомобиль плавно и уверенно. Она что-то негромко сказала по-немецки, Макс ответил ей так же тихо. Они переговаривались так, будто ее здесь не было. На миг Ане показалось, что ее смыло дождем и она исчезла совсем, превратившись в одинокий призрак, блуждающий в горах.

На них надвигались замковые стены, поросшие плющом, и башни, похожие на шахматных слонов. Их зубастые вершины терялись в пелене дождя. С одной из башен, вспугнутая машиной, взвилась и слетела за стену пара воронов. Автомобиль въехал в открытые ворота. Каменный свод проплыл над ними. На мгновение свет померк, а затем вновь вспыхнул, и Аня увидела, как механическая рука Макса поспешно отпускает руку Катарины на рычаге передач.

Внутренний двор замка оказался просторным, с гравийными дорожками и клумбами, с каменными чашами фонтанов и живыми изгородями. Впереди виднелась широкая парадная лестница, а около нее черной кляксой в дожде растекался другой автомобиль.

Откуда-то раздавались команды на немецком. Аня припала к окну и увидела детей. Одетые в форму, похожую на военную, они маршировали вдоль левого крыла замка под руководством высокого мужчины с острым лицом и пугающим голосом. Мальчики и девочки разных возрастов на равных выполняли команды, не обращая внимания на дождь.

— Это моя маленькая армия, — заметив ее интерес, сказал Макс.

— Армия? — Аня подумала, что ослышалась. Про воинственных немцев она слышала достаточно, но дети — это уже слишком.

— Мои воспитанники, — поспешно поправился Макс. — Раньше они жили на улице, а теперь обрели дом. Здесь, со мной. Они все особенные.

Аня вгляделась в маленькие фигурки, которые синхронно шагали, стуча ботинками. Очень сложно поверить, что те, кто шагает строем, — особенные. Безумная догадка пришла ей в голову, и Аня с беспокойством спросила:

— Они что… Тоже?

Она не знала, понимает ли Катарина русский, поэтому не стала продолжать. Но Катарина будто совсем не замечала ее присутствия в машине, а Макс все понял по ее взгляду.

— Нет-нет, они не такие, как мы, — ответил он. — Но среди обычных людей и их способности можно считать выдающимися.

Катарина выкрутила руль, и автомобиль, хрустнув гравием, замер точно у лестницы, вровень с другой машиной. Молодой парень в форме, куривший у капота, открыл двери Катарине и Ане, и, держа над ними широкий зонт, помог выбраться. Макс вышел сам. Он перекинулся с парнем парой слов на немецком, кивнул.

Сырость мгновенно пробралась под пальто, захолодила шею. Аня плотнее укуталась и огляделась. Фонтаны не работали — наверное, их включали только летом. Но в чашах дрожала дождевая вода, на поверхности плавали желтые и бурые листья. Левое крыло замка внешне отличалось от правого: казалось более строгим, простым. С центральной частью оно соединялось навесной галереей. Правая сторона выглядела куда красивее: стрельчатые окна, как в католических церквях, были забраны в узорные решетки, по-осеннему красный девичий виноград тянулся по ним ввысь. Над черепитчатой крышей вился дымок, а центральную часть замка украшали длинные языки стягов. Знаки на них отчего-то напомнили Ане деревенские обережные узоры, которыми обшивали подолы и воротники рубах.

Макс приблизился к Ане с зонтом и сказал с легкой улыбкой:

— Чувствуйте себя как дома.

Аня нервно усмехнулась. Невозможно вообразить ничего более далекого от ее дома, чем этот замок. А впрочем — где ее настоящий дом? Раньше он был в северном карельском лесу, но того дома давно уж нет. А все, что было потом — в разных городах, в тесном соседстве с чужими людьми, не трогало ее сердце.

— Наверное, чувствовать себя как дома в каменном замке может только тот, кто в нем родился, — ответила Аня.

Макс хмыкнул:

— Я родился не здесь. Прошу. — Он уступил ей дорогу и с легким поклоном пригласил пройти вперед.

Аня поднялась по широкой лестнице. От высоких шпилей кружилась голова, морось оседала на лице холодной прозрачной маской, будто новая жизнь вместе с замком и пальто Макса прирастала к ее телу. Гаргульи скалились на нее с высоты. Стену над дверью дома украшала причудливая каменная фигура — в завитках Аня разглядела нечто вроде улья, куда сползались пчелы. Перед ней, как по волшебству, открылись двери, и она вошла в просторный холл.