Александра Яковлева – Иные (страница 15)
— Анечка, хочу кое с кем тебя познакомить. — Ильинский задорно подмигнул ей. Он точно не выглядел как здоровый человек, но вел себя так, будто совершенно не беспокоился об этом. Будто не испытывал боли. — Это верховный магистр исследовательского управления немецкого общества… Простите, я не запомнил… Так что, серьезный человек и ученый, Анечка, Максимилиан Нойманн.
Тень отделилась от шкафа, полного документов, и шагнула навстречу.
— Для вас, фройляйн, просто Макс.
Его голос обволакивал, пеленал в семь покрывал. Казалось, можно слушать его вечно.
— Аня, почему молчим? — подстегнул Ильинский с каким-то нервным весельем.
— Очень приятно, — пробормотала Аня. — Вы хорошо говорите… по-русски.
Макс кротко улыбнулся. Он не сводил с нее восхищенных глаз. Ане стало неловко и стыдно — за серый халат и обрезанные волосы, синяки и еще слегка плывущее после испытательной сознание. За то, что вообще стоит здесь, в резиновых тапках и без белья под больничной сорочкой. За то, что попалась в клетку.
— Александр Иванович, можно нас оставить на пару минут? Как договаривались, — попросил Макс. Он обращался к Ильинскому, но смотрел только на Аню.
Ильинский недовольно крякнул:
— Как я могу вам запретить, — и вышел.
Скрипнули петли, и все стихло. Только ходики стрекотали на стене, вразнобой отмеряя время.
— Понимаю, я для вас незнакомец, — начал Макс. — Иностранец. Поэтому у вас нет повода мне доверять.
Это было правдой. Аня с беспокойством обернулась на дверь, за которой скрылся Ильинский. Конечно, кроме Пекки, она никому не доверяла — никому в целом мире, но Ильинский был, по крайней мере, ей знаком. А наедине с незнакомцем, к тому же мужчиной, было действительно неуютно. Страшно.
— Люди… интересные, — улыбнулся Макс, следя за ней пристально. — Им легче доверять тем, кто родился рядом с ними, на одной земле, даже если это не самые хорошие соседи… К сожалению, иногда это ошибочно. Например, в вашем случае. И в моем.
Хуже всего было то, что тело после процедуры плохо слушалось и болело все целиком, от пяток до макушки. Аня шагнула к столу Ильинского, чтобы сесть в кресло. Макс коснулся ее локтя, желая, видимо, помочь, но Аня вздрогнула, вскинула руку:
— Не трогайте меня… пожалуйста.
— Mein Gott… [1] — выдохнул Макс. Он перехватил ее запястье и рассмотрел. — Они что, клеймили вас?!
Аня скользнула взглядом по синякам и едва зажившему ожогу в форме буквы М. Рука, что сжимала ее запястье мягко, но настойчиво, была затянута в перчатку с хитрым механизмом, похожим на металлическую сеть сухожилий.
— Зачем вы это терпите? — пораженно проговорил Макс. — Аня, пойдемте со мной. Прямо сейчас. Я обещаю вам убежище. Нормальную жизнь.
Но Аня отняла руку, уже почти не слушая, о чем ей говорят. На столе Ильинского, в ворохе бумаг, лежал вскрытый конверт. Сначала Аня не поняла, что это такое, но потом узнала свой почерк: «Пекка». Аня схватила конверт, выдернула исписанный красным карандашом лист. Ее последнее письмо явно читали, но еще не отправили.
— Пекка — это ваш брат? — уточнил Макс, взглянув на конверт.
— Да. — Аня пробежала по тексту глазами, будто искала признаки того, что письмо читал именно Пекка, а не кто-то другой. Не Ильинский. — Я здесь ради него, поэтому не могу уйти… Но почему…
— Почему письмо не передали? — Макс придвинул к ней другую бумагу, которая лежала тут же, среди прочих. — Может быть, поэтому?
Аня отложила письмо и всмотрелась в прыгающие машинописные буквы: справка… Смолин Петр Алексеевич… 58-я статья… приговор приведен в исполнение...
Она ничего не понимала.
— Кажется, вы полагали, что он жив? Но похоже, профессор все это время врал вам, — говорил Макс где-то далеко, так что Аня почти не улавливала смысла. — Вы поэтому выполняли все их требования? А Петр, значит, мужественно взял вину на себя…
Взял вину на себя… Приговор в исполнение…
Нет, она ничего не понимала. Что это значит? Что значат эти скученные в строчки буквы? Какое отношение они имеют к Пекке — смелому, самоотверженному, всесильному, способному оградить ее от любой беды?.. Вот сейчас беда, Пекка. Сейчас она случится — так где же ты?.. Как и когда ты исчез?
— Когда…
Механический палец Макса постучал по правому верхнему углу желтого, как гнилой зуб, документа. Аня перевела туда взгляд: 18 июля 1940 года.
Вот, значит, как. Выходит, она два месяца писала письма мертвецу.
Нечто большое, неудержимое и смертельно раненное поднялось со дна и завыло в гортани. Хватаясь за ящики стола, Аня вырывала их один за другим, пока не нашла и остальные письма: все вскрытые, прочитанные, сложенные аккуратной стопкой. Не отправленные. Даже самое первое, написанное сразу, как она попрощалась с Пеккой. Даже оно. Аня сгребла их в кучу, прижала к груди, словно все эти слова, сказанные в пустоту, могли врасти в нее и вернуться, откуда вылились, — в глупое, плачущее навзрыд сердце.
Дверь грохнула: на пороге, багровея лицом, стоял Ильинский.
— Что здесь происходит?! — гаркнул он и стремительно пошел на Макса. — Что вы ей сказали?..
Он увидел все — и сразу понял. Оттолкнув Макса, который лишь виновато вскинул руки, Ильинский бросился к Ане.
— Послушай меня, послушай! — Он схватил ее за плечи, то ли чтобы обнять, то ли чтобы встряхнуть хорошенько. — Я сделал все, что мог, клянусь тебе, чем хочешь — партией, Лениным, собой клянусь! Твой брат… Я все ему читал, правда! Все сложно, но я обещаю: вы еще встретитесь, обязательно встретитесь…
— Вы и ее хотите расстрелять? — мягко спросил Макс.
Ильинский зло зыркнул на него.
— Эй, вы, там! — позвал он тех, кто стоял все это время за дверью. — Тут вредитель! Сообщите в НКВД, сообщите кому следует!
— Эти клоуны слушаются уже не вас, — заметил Макс скучающим тоном. — Хотите снова мучиться от боли?
Но Ильинский больше ничего не успел сказать или сделать, потому что Аня закричала.
Зазвенели и брызнули во все стороны стекла. Лопнули графины и чайный сервиз, настольная лампа и все часы, которые висели в кабинете, словно кто-то стрелял по ним из ружья. Ильинского отбросило — он пробил спиной дверь, вылетел в коридор и, ударившись затылком о стену, обмяк.
Все здание вдруг вздрогнуло и охнуло. С потолка кусками посыпалась штукатурка. Потом раздался грохот, закричали люди — звуки разом навалились на Аню, и она стала терять опору. Падая, она уже видела, как сверху на нее скатывается потолок — вот-вот придавит, выбьет дух, и все кончится. Но чьи-то руки подхватили ее измученное тело и понесли прочь. Не такие, как у Пекки — чужие руки, с чужим запахом и механическими иглами. Но прямо сейчас они спасали ей жизнь, и этого было достаточно.
— Признаться, фройляйн, не ожидал от вас такой силы, — услышала она голос Макса, и некая необычность его тона удивила Аню, задержав на несколько мгновений затухающее сознание.
Никто еще не говорил о мареве
С восхищением.
1. Мой Бог… (
1. Мой Бог… (
Профессор Любовь
Радио на кухне, подключенное к розетке, работало всегда. Эфир начинался в шесть утра, завершался в полночь, и все это время приемник шипел, потрескивал и говорил, не умолкая. Любовь Владимировна только иногда поправляла антенну или крутила ручку громкости, когда хотела послушать хорошую музыку.
Вечерний кофе в маленькой, на одну чашку, медной джезве стал ворчать и подрагивать золотистой пенкой. Любовь Владимировна потянулась к ручке, осторожно сняла кофе с огня, подержала на весу и снова поставила. Ритуальные три раза, ничем не подкрепленные, кроме восточной традиции, — и ароматный кофе из хорошего зерна (подарок одного высокопоставленного пациента) пролился в чашку под аккомпанемент первого симфонического концерта Чайковского. Ей требовались бодрость и хороший настрой, чтобы закончить статью. К тому же Любовь Владимировна старалась спать как можно реже — все равно ее мучили кошмары. В них снова зачастил черный автомобиль. Каждую ночь она пряталась по подворотням, но автомобиль все равно настигал. Проснувшись, она еще полдня отходила, мучаясь фантомными болями.
Любовь Владимировна успела сделать пару глотков и с наслаждением выдохнуть всю усталость, накопившуюся за день, когда концерт вдруг прервался экстренным выпуском новостей. Она раздраженно поморщилась и потянулась убавить громкость. Пережив три войны и две революции, она имела право хоть иногда спокойно выпить кофе. Совсем недавно кончилась финская кампания, последствия которой она до сих пор разгребала в своем кабинете. Однако из динамика прозвучало «Институт мозга человека», и Любовь Владимировна крутнула ручку в другую сторону. Диктор заговорил громче:
— … предположительно, взрыв бытового газа, повлекший за собой обрушение несущих конструкций… Бригады разбирают завалы… Без вести пропавшими числятся по крайней мере сорок два человека…
Любовь Владимировна развернула коляску и покатила в кабинет. Там, на столике у рабочего кресла, чтобы удобнее было дотягиваться, стоял телефон-вертушка — черный, лаково блестящий. Немецкая новинка, Любовь Владимировна получила его пару лет назад по личному распоряжению Петрова, в качестве благодарности за Ваню Лихолетова.
Упершись в подлокотники, она забросила себя в кресло, потянулась к аппарату — трубка выскользнула, упала за кресло. Любовь Владимировна кое-как вытянула ее за провод, прижала к уху. Резко, до боли в пальце провернула диск один раз, другой, третий… Как же много девяток в его номере, как долго проворачивать…