Александра Варёнова – Молчание Гамельна (страница 18)

— Я буду слушать, — Леона буркнула и по выражению лица женщины поняла, что близка к провалу и выставлению вон. — Я хотела сказать, что у каждого своя манера игры, поэтому чтобы подстроиться под чужое исполнение — мне надо его сначала услышать.

Женщина сухо улыбнулась.

— Хорошо. Надеюсь, неприятности с рукой не затянутся больше, чем на неделю. Нам с Оливией не хотелось бы сесть в лужу на концерте. Извините, если задела.

— А, эм… Оливия? Мне казалось, у девочки другое имя.

— Вы, наверное, слышали, как ее подружки называют «Олли», — женщина поморщилась. — Но свою дочь я назвала в честь бабушки, благороднейшей женщины! И не собираюсь сокращать это имя!

Леона ничего не понимала. Что у этой бабы с головой? Судя по фотографиям, опубликованным в социальной сети горе-матери, девочка с синим бантом и печальным лицом — это как раз Оллин. А она приходилась этой грымзе племянницей. Откуда взялись «Оливия» и «дочь»? Пока она размышляла, они добрались до гостиной, чопорно-роскошной, как и всё в этом доме, в бело-золотистых тонах. Посередине был накрыт стол.

— Оливия, иди готовься, а я пока угощу девушку чаем.

Девочка кивнула и направилась к лестнице на второй этаж, которой только ковра не хватало для ассоциации с Букингемским дворцом. Леона проводила ее взглядом со смешанными чувствами. Это точно принцесса с двумя смешными хвостиками?

— Не стесняйтесь, присаживайтесь.

Леону чуть не насильно усадили на стул. Чай из маленькой фарфоровой чашечки пах насыщенно и крепко, вокруг была уйма угощений, но Леоне кусок в горло не лез. Гостиная оказалась вся увешана фотографиями девочки с каре и бантом — она улыбалась, щурилась на солнце, показывала «виктори». Между рамок с фото висели рамки со множеством грамот-дипломов-похвальных листов. На всех значилось имя «Оливия Роббинс».

— Моя девочка такая умница. Я так горжусь ей. Хотите покажу альбом? — И не дожидаясь подтверждения, тетка подскочила к шкафу, мгновенно нашла нужное на полке и положила перед Леоной книгу в синем бархатном переплете. — Я сохраняю здесь самые ценные моменты. Вот она родилась, вот пошла в школу, а вот первый раз села за инструмент…

«Жизнь из достижений» промелькнула перед Леоной россыпью фотографий. Однако девочка на них не выглядела несчастной, ее глаза сияли, и делала она то, что хотела, а не то, к чему ее склоняла мамаша, или, по крайней мере, ее все устраивало. А на последних двух фото вместо Оливии появилась Оллин — с той же прической и тем же бантом, но совершенно другая. Как эта тетка не замечала разницы?!

— Простите за любопытство, а отец…

— У Оливии есть только я. Я ее родила и вырастила. Она — моя девочка.

Леона закивала. Понятно, адекватного человека в этом доме нет. Придется справляться собственными силами.

— Спасибо за угощение, — Леона поднялась, ни к чему так и не притронувшись: мало ли… — Я пойду послушаю, с вашего позволения, сгораю от любопытства.

Тетка заулыбалась, словно ей отвесили витиеватый комплимент.

— Идите-идите. Я подойду попозже. Пока все тут приберу. Столько дел, столько дел…

«Можете вообще не приходить», — Леона оставила эту мысль при себе и с натянутой улыбкой бочком направилась к лестнице. Спину жег чужой липкий взгляд. Хорошо еще коса прикрывала тыл! С утра косу заплетал Гамельн, долго и мучительно вычесывая колтуны. Леона ругалась, но стойко терпела. Угроза оставить так, с копной распущенных волос, внушала ужас больше, чем обещание обкорнать. Незаплетенные волосы вечно путались и мешались.

Мысли о Гамельне помогли сосредоточиться на главном. Вытащить из этого проклятого дома Оллин. И как можно скорее.

В зале наверху оказалось просторно и солнечно. Кроме фортепиано, там ничего больше не было. Оллин устроилась на скамеечке с идеально ровной спиной. Услышав шаги, посмотрела на Леону с немым вопросом: «Я начинаю?» — и стала играть. Хорошо, весьма хорошо — но бездушно. Музыка не трогала Леону нисколько.

Леона покосилась на лестницу — вроде тетка наведываться пока не спешила. Отличный повод поговорить. Только с чего начать?

Оллин начала первая:

— Как вам? — она спросила механически, по сценарию примерной ученицы, но в глубине ее глаз забрезжило что-то… «Услышь меня, услышь меня, услышь меня».

— А есть мелодия, которая тебе нравится?

Оллин склонила голову, прикрывая глаза, и нерешительно тронула клавиши.

— Мама ее не любит.

— Но я не твоя мама. Можешь мне довериться?

— Только не говорите ей.

— Не скажу. Могу даже клятву на пальчиках дать.

Оллин взглянула на нее прозрачно-задумчиво и заиграла песню Гамельна. Это была песня без слов, которую Гамельн пел вместо колыбельной: немного печальная, немного заунывная, но манящая. Музыка мурашками пробиралась под кожу, выворачивала и пробуждала воспоминания. О домике в лесу, о шуршащих листьях, об ушедшем детстве. Оллин сама растворялась в музыке до кончиков пальцев. Звуки полнились их общим прошлым, таким прекрасным и таким далеким. Счастье — штука хрупкая.

Леона не плакала, хотя и думала, что да.

— Откуда ты знаешь эту мелодию?

— У меня был невидимый друг. Мы с ним играли в мячик, — Оллин улыбнулась печально-счастливо. — Он отвел меня в чудесный мир, но я плохо себя вела и убежала оттуда. Невидимый друг обиделся и больше меня туда не приглашал.

— А ты хотела бы? Ты бы хотела вернуться туда, Оллин?..

У Оллин расширились глаза. Она словно выпуталась из марева, из колдовских чар. И на нее разом обрушилось очень и очень многое.

— Рыцарь…

— Он самый, принцесса.

Эту сказку они разыгрывали с помощью театра теней. Гамельн, распределяя роли, сказал, что Леоне не подходит быть ни принцессой, ни служанкой, а вот рыцарем — в самый раз.

Леона выудила из сумки и протянула Оллин силуэт той самой принцессы. Пришлось попотеть, перерывая коробки с вещами. Оллин прижала старую выцветшую фигурку к груди как величайшую драгоценность.

— А поче…

— Ну как вам партия Оливии? — тетка вплыла грозовой тучей.

Оллин тут же замуровалась и только на полуавтомате спрятала фигурку в карман юбки. Леона нахмурилась.

— Никуда не годится.

— Что? Но мы столько репетировали… Она может играть ее с закрытыми глазами.

— И с закрытой душой, судя по всему. В этой музыке нет эмоций. Она не дойдет до слушателя. Идеальное знание нот и отработанная техника — еще далеко не все. Гении брали тем, что стучались в самое сердце каждого. А эта музыка стучится в пустоту.

— И что же вы посоветуете? — женщина поджала губы. Было понятно, что чужих советов она слушать не станет и продолжит гнуть свою линию.

— Пусть принцесса играет то, что ей действительно нравится, — Леона тронула спину Оллин, приободряя: я здесь, я с тобой.

— Вы про ту мерзопакостную трель? Я слышала из кухни. Хотя мы договаривались с Оливией, что она про нее забудет. Но всякая гадость сильно влечет, не так ли? Ничего, мы решим этот вопрос.

Леона похолодела. Она в красках представила, как Оллин запирают в чулане в исподнем и ставят под дверь запись нужной, правильной мелодии. И как Оллин трясется вся, сначала примерно слушает, потом затыкает уши ладонями, а потом мечтает самоубиться.

— Я не считаю эту мелодию мерзопакостной. Напротив, она крайне интересна и вполне может…

— Выбор композиции производится за полгода до конкурса. Все давно решено и согласовано. Странно, что вы этого не знаете.

Леона поджала губы.

— Зато я знаю другое: кто хочет — ищет средства, кто не хочет — ищет причины.

— Вы маловато живете. Мы с Оливией прошли много конкурсов, и я прекрасно изучила, что нравится судьям и за что те начисляют баллы. Выбранные мной композиции всегда взлетают. Так будет и в этот раз.

Оллин сидела по струнке, подавленная и угнетенная.

— Кого вы пытаетесь из нее сделать?

— Достойного человека, конечно.

— Нет, — Леона собрала волю в кулак. — Вы пытаетесь сделать из нее другого человека. Я не знаю, что случилось с вашей дочерью, но Оллин — не Оливия. Разуйте глаза!

Женщина упомянутые глаза расширила. А потом сузила до холодных щелок.

— Оскорблять меня и мою Оливию никому не позволено! Убирайтесь! — она двинулась на Леону бочкой.

Перед глазами мигом всплыл образ соседки в кигуруми — и прежде чем удалось его отогнать, больная на голову тетка пихнула Леону к лестнице так, что она едва не скатилась по ступенькам. Выручили реакции. Но это было очень опасно! Может, и Оливию та однажды спихнула до проломленного черепа?.. Или просто насела так, что птичка упорхнула из клетки.

Леона переглянулась с Оллин — та схватила партитуру, на которой было изображено заходящее солнце, и закивала головой на окно. «Иди, рыцарь, иди! Я дам тебе знак». Леона поджала губы и ринулась вниз — ровно в тот момент, когда тетка оказалась достаточно близко для того, чтобы вышвырнуть ее за дверь. У мудилы явно появились серьезные конкуренты! И кто бы подозревал в благообразных дамах подобную прыть.

Леона выскочила на улицу и бежала не останавливаясь, пока чуть не налетела на мужчину на велосипеде.

— Осторожнее, спортсменка.