Александра Ушакова – Столп мира . Кровь севера (страница 13)

Глаз в туманности на миг замер, будто в замешательстве. Луч прервался.

В этот миг Тиларий, молча наблюдавший и читавший древнейшие эльфийские руны в воздухе, нашёл слабое место — точку, где сновидение Творца соприкасалось с реальностью через Разлом.

— Шарит! Теперь! В место, куда я укажу! Всю свою ярость! Всю свою волю как Столпа!

Шарит, не раздумывая, рванулся вперёд. Лили, видя его цель, крикнула: «Я направлю тебя!» — и ударила сгустком хаотической энергии чуть впереди него, ослабив ткань реальности в точке удара. Шарит превратился в гибрида дракона-медведя, поднял секиру и с рёвом, в котором было всё: боль за потерянное время, ярость за угрозу семье, решимость защитить будущее сестры — обрушил удар в указанное Тиларием место.

Разлом взревел. Золотой глаз заморгал, и в нём впервые мелькнула эмоция — не боль, а досадливое удивление, как у сновидца, которого грубо толкнули. Туманность стала затягиваться обратно в Разлом. Ошибки вокруг начали рассыпаться.

Битва стихла. В гроте воцарилась хрупкая, израненная тишина.

Все тяжело дышали. Ктора опустилась на одно колено, её рука непроизвольно легла на живот. Тошнота и странная слабость… В её умном, циничном мозгу сложилась страшная, невозможная догадка. Она посмотрела на Олга, который, хромая, шёл к ней. В его глазах она видела только беспокойство. Позже, — подумала она с внезапной паникой. — Нужно разобраться с этим позже.

Фелерия стояла, глядя на сужающийся Разлом. Из её носа текла кровь, по рукам ползли узоры из живых лоз и корней.

— Он отступил, — сказала она тихо. — Но только потому, что я заинтересовала его. Как новая игрушка. У нас мало времени. Ритуал нужно проводить здесь. И… мне нужны мои Столпы.

Она обернулась, её взгляд упал на Шарита, который, вернувшись в человеческий облик, опирался на секиру, и на Тилария.

— Брат. И брат моего брата. Вы знаете цену вечности. Согласны ли вы… стать моими берегами? Опорами, на которых будет держаться мой сон?

Шарит и Тиларий переглянулись. В их взгляде не было страха. Была лишь горечь понимания и тихая решимость.

— Что нужно сделать? — просто спросил Шарит.

— Нужно войти в Разлом, когда я начну ритуал, — сказала Фелерия. — И остаться там навсегда. Ваша воля, ваша сущность… станет каркасом, на котором я сплету новый сон. Вы не умрёте. Но вы… перестанете быть собой. Вы станете понятиями. Защитой. Стабильностью.

— А я? — раздался голос Руциуса.

Он материализовался в центре грота, уже не как два существа, а как единый Бог. Его присутствие было спокойным и всеобъемлющим.

— Тебе, брат, — Фелерия улыбнулась сквозь кровь и слёзы, — быть моим Вестником. Ты свяжешь мой сон с явью. Ты будешь напоминать миру, что он реален. А когда наступит последний, решающий момент… ты откроешь врата между мирами навсегда. Чтобы мой сон не стал тюрьмой. Чтобы он был мостом.

Руциус склонил голову в согласии.

Лили подошла к Шариту. Она смотрела на него, на этого яростного, вечно молодого воина, обречённого на вечную жертву.

— Я помогу, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Моя магия хаоса… она может помочь сплести новый сон. Если ты позволишь.

Шарит посмотрел на неё — на это странное, красивое, невероятно сильное существо, с которым он только что танцевал на грани уничтожения. Он видел не фею и не демона. Он видел родственную душу. Такую же одинокую. Такую же готовую к жертве.

— Останься со мной, — прошептал он. — До конца.

Она взяла его окровавленную руку в свою. Это было не страстное признание. Это был договор. Это было начало.

Глава четвёртая: Весть и принятие

Дворец Дарада. Император, Вальтера и Салатария слушали отчёт, переданный через кристалл связи. Голос Тилария был спокоен и неумолим, как ход часов.

Когда он замолк, в покое повисла тишина, которую не могла нарушить даже вечная Империя.

Первой заговорила Вальтера, и её голос был необычно мягок:

— Ктора… беременна. Новое начало рождается в конце всего. Ирония судьбы.

— Не ирония, — сказала Салатария, её лицо было мокрым от слёз, но улыбка сияла, как сквозь разрывы в тучах. — Это надежда. Новое поколение, которое родится уже в мире, спасённом его тётей. Которое будет знать, что реальность — это дар, купленный великой любовью.

Дарад подошёл к окну, глядя на свои владения. Его Империя. Его семья.

— Моя дочь станет богиней, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Мой сын станет её вестником. Мой другой сын… станет фундаментом. Я должен отдать всё, что строил, ради того, чтобы это сохранилось в иной форме.

Он обернулся. В его глазах горела решимость, очищенная от скорби.

— Мы не будем оплакивать их как мёртвых. Мы будем чтить их как живых — в каждом стабильном законе природы, в каждом расцветающем цветке, в каждом новом дне, который наступает по расписанию. Мы передадим эту историю. Мы расскажем детям Кторы и Олга, детям Елисии и Руциуса… о том, как Фелерия, Шарит и Тиларий уснули, чтобы мир мог бодрствовать.

Салатария встала рядом с ним, взяла его руку.

— Это высшая форма любви, — прошептала она. — Любви не к одному человеку, а ко всему сущему. Мы, её родители, могли родить только тело. А она… родит новую реальность.

Вальтера присоединилась к ним, положив прохладную руку на плечо Салатарии.

— Тогда мы сделаем наш финальный вклад как правители, — сказала она. — Мы подготовим Империю. Мы объясним народам. Мы создадим традицию. День, когда Фелерия уснула. Не день траура. День Благодарения Сну.

Они стояли втроём — Дракон, Вампир и Эльфийка с даром богини Судьбы. У них отнимали детей. Но их детям предстояло стать всем миром. В этой мысли была бездна скорби. И бесконечная, тихая гордость.

Глава пятая: Разговор с уставшим богом

Белый Грот стал алтарём. Руциус, чья божественная форма излучала тихий, ровный свет, начертал вокруг озера и пульсирующего Разлома руны, которые не принадлежали ни одному языку мира. Это были символы основ: Твердь, Течение, Рост, Сон. Лили, чья демоническая магия теперь направлялась волей Шарита, помогала сплетать эти руны в стабильную структуру — леса для будущего сна.

Фелерия стояла на самом краю Разлома. Она была боса, и с каждым её шагом из земли прорастали не цветы, а корни чистого света, уходящие вглубь реальности. Она выглядела уже не ребёнком, а девушкой вне возраста — её глаза видели слишком много.

— Готова? — спросил Шарит. Он стоял рядом, его рука лежала на её плече. В этом прикосновении была вся их история: защита старшего брата, гордость, прощание.

— Нет, — честно ответила Фелерия. — Но я должна. Позови его, Руциус.

Руциус кивнул. Он воздел руки, и его свет устремился в Разлом не как атака, а как приглашение. Манящий, тихий зов.

Разлом не разразился хаосом. Он… успокоился. Искажения вокруг сгладились. И из него медленно, как из глубины океана, поднялась фигура. Она была сделана не из материи, а из намёков на неё: тень громадных крыльев, отблеск нездешних звёзд в черноте, пара золотых глаз, таких же древних и усталых, как само время. Это был не монстр. Это была усталость, принявшая форму.

Голос зазвучал не в ушах, а в самой основе их существования. Он был тих, как шелест галактик, и гудел, как фундамент мира.

«…Опять… Зовут… Зачем? Маленькие искры. Вы потухнете от моего дыхания…»

Фелерия сделала шаг вперёд, за пределы защитного круга.

— Мы не хотим тушить тебя. Мы хотим понять. Как тебя зовут?

Существо медленно мигнуло. В его взгляде промелькнуло слабое любопытство.

«Имя… Давно не слышал своего имени. Его дали мне… другие искры. Давно. Они погасли. Я — Телесис. Тот, кто вытягивает форму из пустоты. Тот, кто плетёт полотно возможностей…»

Голос оборвался, наполнившись бездонной скорбью.

«…Я так устал от этого полотна. Оно бесконечно. Однообразно. Каждое новое творение… эхо старых. Я вижу конец каждой нити при её начале. В этом нет… радости. Только тяжесть.»

Сердце Фелерии сжалось. Она видела не бога-тирана, а одинокого, измученного художника, который ненавидит своё вечное полотно.

— Отдых, — прошептала она. — Тебе нужен отдых.

«Отдых? — Телесис будто задумался. — Понятия не имею… что это. Сон? Но я и есть Сон, который видит себя.»

— Не тот сон. Сон без сновидений. Покой. — Фелерия сделала ещё шаг. Её рука, маленькая и хрупкая на фоне этой космической сущности, потянулась вперёд. — Дай мне груз. Я буду видеть сны за нас обоих. Я буду радоваться каждому новому цветку, удивляться каждой новой судьбе. Потому что я не вижу конца нитей. Я только начинаю их плести.

«Ты… заменишь меня?»

— Не заменю. Я стану твоим продолжением. Твоей… дочерью. Ты создал этот мир. А я буду его любить. Я буду о нём мечтать. А ты… отдохни.

Мгновение тишины, более громкой, чем любой грохот. Потом Телесис… сжался. Гигантская, страшная форма дрогнула. Из золотых глаз, подобных солнцам, скатились две искры и упали к ногам Фелерии, проросши двумя скромными золотыми колокольчиками.

«…Хорошо.»

И тогда Фелерия сделала то, чего не ожидал никто. Она подбежала и обняла тёмную форму. Она обняла самого Бога.

— Спи спокойно, отец, — сказала она.

Телесис издал звук, похожий на вздох вселенной. Его форма начала рассыпаться не в ничто, а в тёплый, бархатистый мрак — мрак глубокого, заслуженного сна. Этот мрак укутал Фелерию, подхватил её и понёс к центру Разлома. Там, в эпицентре, из света и тени сплёлся гигантский трон. Не из камня или металла, а из живых лоз судьбы, корней реальности и сияющих снов.