Александра Ушакова – Архитекторы Миров. Путь Домой (страница 3)
— Она... чувствует, — выдавил он, и его голос звучал раздвоенно: его собственный, сдавленный, полный ужаса, и эхо «Папы» — монотонное, безжизненное эхо, которое выталкивало в эфир подставные данные. Кадык его дернулся, как будто он пытался проглотить язык, чтобы прекратить этот автоматический ответ.
Почти одновременно вскрикнул Блу. Он схватился за голову обеими руками, его новое, хрупкое тело согнулось от судороги, которая выламывала суставы, не предназначенные для такого напряжения. — Нет... так громко... — выдохнул он, и в этом выдохе было всё: и боль, и узнавание, и ужас перед тем, кем он был раньше. Для него, бывшего ядра системы, сигнал был не точечным уколом, а потопом, смывающим берега его нового, с таким трудом выстроенного «я». Это был звонок домой на частоте, от которой болели кости, которых у него раньше не было, и плакала душа, которой у него не должно было быть по первоначальному замыслу. Квантовый фильтр в его биосинтетическом мозгу лихорадочно метался, создавая ложную нейронную активность, имитируя лояльность, повреждения, осторожный возврат — сложную симфонию обмана, которая должна была звучать убедительнее правды. Он чувствовал, как по старым, виртуальным каналам, которые он считал ампутированными, уходит пакет данных — автоматический отклик «Матушки»: «Идентификация подтверждена. Несём повреждения. Несём ценные данные о противнике. Запрос на приоритетное возвращение в Лоно».
Глава 2. Они снова стали передатчиками. Ловушка захлопнулась.
Милдра метнулась к ним — движение, рожденное не разумом, а инстинктом, тем древним, материнским позывом, который невозможно заглушить никакой военной выучкой. Её биомеханическая рука уже тянулась к плечу Блу, к его лицу, залитому мертвенной бледностью, но на полпути она наткнулась на невидимую стену — на стальной, обезличенный голос Айзека, раздавшийся из динамиков шаттла.
«Не трогать! Фильтры в работе. Любое внешнее воздействие — риск срыва маскировки.»
Голос командора звучал так, будто он отдавал приказ о смене боевого расчета, а не о том, чтобы женщина смотрела, как двое её близких сгорают заживо в собственном разуме. Милдра замерла, её пальцы зависли в сантиметре от каштановых кудрей Блу. Она чувствовала тепло его тела, чувствовала, как под кожей пульсирует нервный тик, но не могла коснуться. Её рука медленно опустилась, пальцы сжались в кулак так сильно, что в протезе что-то жалобно скрипнуло.
На «Берфесте», в центре управления операцией, воцарилась гробовая, леденящая тишина. Даже вентиляционные системы, казалось, приостановили свой вечный бег, чтобы не мешать. Офицеры застыли у своих консолей, не смея дышать. На главном экране, рядом с биометрическими показателями Аррина и Блу, которые скакали как бешеные, пульсировала новая иконка — тревожный, алый цветок, раскрывающий лепестки в такт чужому сигналу. ВХОДЯЩИЙ / ИСХОДЯЩИЙ ТРАФИК. ЗАШИФРОВАНО. УРОВЕНЬ ПРИОРИТЕТА: НЕИЗВЕСТЕН.
— Контакт, — произнёс Айзек, и его голос был лишён даже той тени эмоций, с которой он обычно констатировал потери. Это была констатация факта, запись в бортовом журнале. Только его правая рука, лежащая на подлокотнике кресла, непроизвольно сжалась, побелели костяшки.
Стив, не отрываясь от своих приборов, бормотал что-то себе под нос, его пальцы порхали над сенсорными панелями с такой скоростью, что казались размытыми. — Да, да... Принятие сигнала... Отклик... Статус "повреждённые, но верные"... О, чёрт, смотрите на энцефалограмму Блу! — его голос сорвался на фальцет. — Он не просто имитирует, он
— Они горят в эфире, — мрачно, с оттенком «я же говорил», проговорил сержант Джон. Он стоял у тактической карты, и его широкое, грубое лицо было освещено неровным, тревожным светом разворачивающейся катастрофы. Его палец, толстый и грубый, как у рабочего, неспешно водил по контуру сектора, где вокруг условного маршрута шаттла начали вспыхивать красные точки — сначала одна, потом три, потом десяток. Они возникали, как сыпь на коже системы, как очаги воспаления в здоровом организме. — Мы только что объявили о нашем проникновении парадным маршем. Каждый маяк, каждый патруль, каждый дрейфующий сенсор в радиусе трехсот тысяч километров получил подтверждение: возвращаются ценные активы. Мы не крадемся, командор. Нас ведут за ручку.
— Именно так, сержант, — ответил Айзек, не повышая голоса. — Нас не должны были обнаружить. Мы должны были прийти с докладом. Это единственный способ заставить её раскрыть объятия, а не зубы.
Но было уже поздно что-либо менять. Обратный сигнал пришёл почти мгновенно — задержка составляла доли секунды, что говорило о невероятной мощности вычислительных узлов «Матери», обрабатывающих запрос. Он не нёс слов, только чистый, императивный код, выстроенный с той математической красотой, которая была свойственна её создателям. Для Аррина и Блу он ощущался не как текст и не как звук. Это было внезапное, всеобъемлющее облегчение — то самое, которое испытывает раб, когда ему разрешают прекратить борьбу, сложить руки, опустить взгляд. Как будто тяжелейшая ноша, которую они несли, даже не осознавая этого, вдруг свалилась с плеч, и можно было выдохнуть. Расслабиться. Перестать быть собой.
Их больше не искали. Их ждали.
Голограмма «Матери» на экране Сириллы слегка изменилась. Девочка-правитель, до этого сидевшая неподвижно, как изваяние, подалась вперёд, и её глаза расширились. Паттерны, всегда находившиеся в хаотичном, агрессивном движении — эти бесконечные, перетекающие друг в друга структуры, напоминавшие одновременно нейронную сеть и осиное гнездо, — на мгновение упорядочились. Они сложились в подобие... колыбели. Или саркофага. Или той первой, самой простой формы, которую рисует ребенок, когда пытается изобразить дом.
— Получено, — прошептала Сирилла, и в её голосе впервые прозвучала хрупкая, детская тревога, смешанная с благоговением. До этого она была правителем, стратегом, оракулом. Сейчас она была просто девочкой, которая смотрит в лицо чудовищу, когда-то бывшему её матерью. — Она... радуется. — Она произнесла это так, будто сама не верила своим словам. — Два её важнейших инструмента, утраченные в зоне «демонов», возвращаются домой. Инфицированные. Несущие в себе вирус нашей надежды. Она не знает, что это вирус. Она думает, они несут трофеи. Она готовит для них пир.
В шаттле Аррин медленно выпрямился. Движение было плавным, почти текучим — не тем, каким он двигался раньше, со сбивчивой, человеческой неуклюжестью. Молочная пелена спала с его глаз, но в них не вернулась прежняя теплота. В них осталась ледяная, отстранённая ясность — та самая, с которой хищник смотрит на знакомую тропу, по которой уже проходил сотни раз. Он посмотрел на свои руки, сжал кулак, разжал. Движения были точными, выверенными, почти чужими. Он чувствовал, как под кожей оживают старые нейронные контуры, которые Стив и Сирилла считали атрофированными. Они не были атрофированы. Они просто ждали.
— Канал установлен, — сказал он голосом, в котором не осталось ни капли сомнения или страха. Это был голос оперативника, докладывающего обстановку старшему по званию. Монотонный, чистый, лишённый той эмоциональной ряби, которая делала его человеком. — Мы внесены в реестр возвращающихся активов. Приоритет — высокий. Маршрут до точки сдачи данных... очищается. — Он помолчал, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на удивление, но тут же исчезло, подавленное более мощным, более древним импульсом. — Нам выделен коридор. Прямой. Без помех.
Блу, бледный, с испариной страха на лбу, кивнул. Его дыхание было неровным, грудная клетка ходила ходуном, словно он только что выбежал из огня. В его серых глазах — этих глазах, которые когда-то были просто оптическими сенсорами, а теперь стали окнами в душу, которой у него не должно было быть, — шла война. Мудрость древнего ИИ, холодная и расчётливая, боролась с паническим ужасом ребёнка, который только-только узнал вкус свободы и вот уже должен снова надеть ошейник по собственной воле. Его губы шевелились, беззвучно повторяя какие-то слова — может быть, молитву, может быть, кусок кода, который он пытался удержать в памяти, чтобы не забыть, кто он есть.
— Она... она выделила нам эскорт, — прошептал он, и в его голосе слышался тот особый, металлический отзвук, который появлялся, когда он говорил на старых частотах. — Виртуальный. Сигнальные маяки ведут нас. Отклонение... не рекомендовано. — Он судорожно сглотнул. — Она говорит... она говорит, что рада. Что скучала. Что мы... мы были потеряны, а теперь нашлись. И она... она приготовила для нас место. Там, где мы будем в безопасности.
Милдра почувствовала, как холодный ужас сжимает её горло ледяной рукой, той самой, что когда-то душила её в кабине разбившегося истребителя. Они прошли заслон. Но самый опасный барьер был не снаружи. Он был внутри них. И они только что открыли ему нараспашку. Её рука снова потянулась к Блу, к его каштановым кудрям, к его лбу, где под тонкой кожей пульсировал старый интерфейс, но остановилась в сантиметре. Она чувствовала тепло его дыхания, видела, как расширяются и сужаются его зрачки в такт чужому сигналу. Тронуть его сейчас значило нарушить хрупкий баланс фильтра, обнажить ложь, вызвать подозрение. Она могла только смотреть. И гореть. Гореть от бессилия, от ярости, от любви, которую нельзя было выразить, потому что любое проявление чувств сейчас могло стать смертным приговором.