Александра Шапкун – Подруга по неволе (страница 2)

Женщина – Вера – медленно кивнула. Один раз. Её глаза теперь блестели в полумраке, но не от слёз. От чего-то острого и жёсткого.

– Ну вот. Одна точка отсчёта есть, – сказала она. Голос её стал ещё тише, будто они делились секретом, а не сидели в ловушке. – А то я думала, ты и это вырезала. Как всё остальное.

Тишина, которая воцарилась теперь, была другого качества. Не пустая, не ожидающая спасения. Она была плотной, тягучей, как сироп. Наполненной невысказанным.

Алина отступила на шаг, упёрлась спиной в холодную стену. Тактильная память кожи зафиксировала: сталь, чуть липкая от конденсата. Реальность. Она была здесь. Вера – здесь. И между ними – не три шага, а двадцать лет, пропахших для Алины лаком для волос, кофе, краской для холстов и дорогими контрактами. А для Веры… чем? Стиральным порошком «весенний луг», потом и этой едкой сыростью подвалов.

Она закрыла глаза, пытаясь отстроиться, собрать разбитое зеркало своего контроля. Её пальцы нашли в кармане пиджака гладкий корпус телефона. Она вытащила его, уже предвкушая вспышку экрана, полоски сети, спасение в виде голоса диспетчера или мужа.

Экран был чёрным. Она нажала на боковую кнопку. Ничего. Долгое нажатие. Тишина. Телефон был мёртв. Совершенно, тотально. Как будто его не разрядили, а выключили из самой реальности.

– Магнитное поле, наверное, – снова произнесла Вера, как будто читая её мысли. – Когда техника глохнет. У нас в подвале тоже фонарь мигал, когда щиток дымил.

– Перестань говорить про свой подвал! – сорвалась Алина, и её голос, звонкий и надтреснутый, ударился о стены и вернулся к ней эхом. Она вздрогнула от собственного крика.

Вера не дрогнула. Она смотрела на неё, и в её взгляде теперь была не только усталость. Было холодное, почти научное любопытство. Как будто она изучала редкий, нервный экземпляр.

– Не нравится «подвал»? – переспросила она. – А что нравится? «Лофт»? «Пентхаус»? «Арт-пространство»? Я твою галерею видела, в сети. «Глиф». Красиво. Стекло, бетон, такие… пустые белые стены. Как больница. Или морг. Где трупы – картины висят.

Каждое слово било точно в цель. Алина чувствовала, как её щёки горят. От гнева? От стыда? От ужаса, что эта женщина, этот призрак, знает о ней так много?

– Что тебе нужно? – прошипела она, сжимая мёртвый телефон так, что пальцы забелели. – Денег? Ты что, выследила меня, чтобы… шантажировать? Вспомнить старое? Это смешно, Вера. Это давно прошло. Сгнило.

Слово «сгнило» повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое.

Вера, наконец, сдвинулась с места. Она не сделала шаг вперёд, а просто перевела вес с одной ноги на другую, скрестив руки на груди. Её браслет скрипнул по ткани.

– «Прошло», – повторила она, растягивая слово, пробуя его на вкус. – Интересно. А что, по-твоему, прошло, Алина? Конкретно.

– Всё! – выкрикнула Алина. – Детство. Тот город. Тот… человек. Всё, что было! Мы выросли. Разъехались. У всех своя жизнь. Это нормально!

– Нормально, – кивнула Вера, как будто соглашаясь. Потом она медленно, слишком медленно, опустила взгляд на свои ноги, на дешёвые кроссовки с облезлыми полосками. – А помнишь, как мы «нормально» сидели на той лавочке у мастерской? Ты, я, и Серёжа. И он рассказывал про «Чёрный квадрат». Говорил, что это не пустота, а дыра. Выход в другое измерение. А ты смеялась и говорила, что это бред, что Малевич просто смеялся над всеми.

Серёжа.

Имя прозвучало не как слово, а как взрыв. Тихий, внутренний, разрывающий всё на молекулы. Алина почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Не от нехватки воздуха. От этого имени. От той интонации, с которой оно было произнесено – не с пафосом, а с простой, бытовой, страшной привычностью. Как будто Вера говорила о нём вчера. Как будто он не исчез двадцать лет назад, оставив после себя только полицейские протоколы, сплетни и незаконченный этюд с лодкой на берегу Оки.

– Молчи, – выдохнула Алина. – Ты не имеешь права.

– А кто имеет? – спросила Вера, и её голос впервые дрогнул. Не от слабости. От той самой ярости, которая копилась двадцать лет, которая, наконец, пробила плотину спокойствия. – Ты? Ты, которая сбежала через месяц после… того, как его не стало? Которая поступила в московский вуз, сменила фамилию, построила эту… витрину из себя? У кого больше прав, Алина? У того, кто убежал и притворился, что ничего не было? Или у того, кто остался там, в этом «прошлом», и двадцать лет выносит его мусор?

Она сделала шаг вперёд. Один. Не угрожающе. Как утверждая своё право на пространство. На правду.

– Я не для денег здесь. Я не для шантажа. Я здесь для разговора, Алина. Для одного, единственного, честного разговора, которого у нас не было тогда. Который ты отменила, сбежав.

Она указала пальцем, коротким, некрасивым жестом, на стены вокруг.

– И вот, пожалуйста. Идеальные условия. Никуда не деться. Ни телефона, ни социальных сетей, ни твоего мужа банкира, ни твоих холёных клиентов. Только ты, я, и то, что было. Или ты хочешь сказать, что в твоём новом, блестящем мире нет места для одного старого разговора?

Алина смотрела на неё, и мир сузился до этого лица в полумраке, до этих глаз, в которых горели огни того самого, проклятого, пыльного лета. Ловушка была не в лифте. Ловушка была в этом вопросе. В этом взгляде. В этой невозможности отвернуться.

Где-то снаружи, очень далеко, послышался приглушённый удар, будто что-то упало. Помощь? Или просто городской шум, не имеющий к ним никакого отношения?

Алина поняла, что даже если двери откроются сейчас, через минуту, – выйти отсюда прежней будет уже невозможно. Поезд тронулся. Дверь в прошлое, которое она так тщательно замуровывала, была выбита. И теперь из неё, сквозняком, тянуло запахом мать-и-мачехи, речной воды и горящей масляной краски.

Она медленно, с усилием, как против страшной тяжести, опустилась на пол. Шерсть пиджака мягко шуршала по холодному линолеуму. Она откинула голову на стену и закрыла глаза.

– Ладно, – прошептала она, и это было не согласие, а капитуляция. – Говори. Начинай свой разговор. Но знай… я ничего не помню так, как ты.

Вера осталась стоять. Она вытащила из кармана спортивных штанов смятую пачку сигарет «Примы», посмотрела на неё, потом, с каким-то странным смирением, сунула обратно.

– Это неважно, как ты помнишь, – сказала она тихо. – Важно, что было. И я сейчас помогу тебе вспомнить. Каждую деталь. Начиная с того дня, когда всё пошло не так. С того дня, когда ты надела своё новое, белое платье и пришла к нему в мастерскую. Одна. Помнишь?

Алина не ответила. Она просто сидела, чувствуя, как холод от пола просачивается сквозь тонкую ткань юбки, добирается до кожи, до костей. Он начинался. Этот долгий, страшный сеанс правды. И единственным светом в нём было тусклое, больное свечение аварийной лампы, которая освещала не путь к спасению, а две женщины, наконец-то встретившиеся лицом к лицу со своим общим прошлым.

ГЛАВА 2. ПЕРВЫЙ СЛОЙ ШРАМА

Слово «помнишь» повисло в воздухе не как вопрос, а как крючок, зацепившийся за край памяти и потащивший за собой целый пласт времени – липкого, неоформленного, пахнущего масляной краской и пыльцой тополей.

Алина не ответила. Она сжала веки так, что перед глазами поплыли багровые пятна. Она видела не Веру, не лифт. Она видела свет. Испепеляющий, белый, летний свет, врывающийся в высокое окно бывшей кочегарки. Он выхватывал из полумрака стружки на полу, банки с кистями и его спину – узкую, напряжённую, в застиранной майке.

«Помнишь?»

Она помнила платье. Не просто белое – гипюровое, с кружевными рукавами-фонариками, купленное матерью на последние деньги в соседнем городе «к выпускному». Но на выпускной она надела другое. А это надела тогда. Чтобы быть не выпускницей, а кем-то другим. Кем-то из его картин – эфирным, не от мира сего.

– Оно было неудобное, – вырвалось у неё, голос прозвучал чужим, плоским. – Кружево царапало в подмышках. И я шла и думала, что все смотрят. Что видят, зачем я иду.

Она открыла глаза. Вера стояла, прислонившись к стене, её лицо было в тени.

– Все и видели, – сказала Вера просто. – Ты же не умела быть незаметной. Ты всегда шла, как по подиуму. Даже по нашему двору, где собаки дерьмо ели.

Это была правда. Горькая, неприкрытая, как пощёчина. Алина почувствовала, как по щекам разливается жар. Она не злилась. Она сгорала от стыда – того самого, старого, подросткового стыда, который она давно похоронила под слоями иронии и уверенности.

– Я принесла ему вишню, – продолжила она, удивляясь себе, тому, что слова текут сами, выплёскивая наружу образы, хранившиеся в герметичных сейфах памяти. – Мама сварила варенье, а я отобрала горсть свежей, в платочек завернула. Глупо.

– Не глупо, – поправила Вера. – Расчётливо. Ты знала, что он любил вишню. Что он будет трогать ягоды этими своими, вечно запачканными краской пальцами. Что будет улыбаться. Ты всё продумала. Как всегда.

«Как всегда». В этих словах звучал не упрёк, а констатация факта. Да, она продумывала. Платье, вишня, время – после обеда, когда её мать спала, а его отец-алкоголик был на смене. Чистая, пустая сцена для её маленькой пьесы.

– А ты откуда знаешь? – вдруг спросила Алина, поднимая на неё взгляд. – Ты же не была там.

Вера медленно выдохнула. Звук был похож на слабый свист.