Александра Шалашова – Выключить моё видео (страница 18)
Но вот как вышло – что бы она ни нацепила на себя, как бы безвкусно ни накрасила глаза, – всё равно самая красивая девочка в классе, и все это понимают. И учёбу плохую прощают, и остальное. За диктанты, конечно, тройки. Но вообще неглупая, говорит хорошо. Вначале говорок слышался, теперь почти нет – наверное, поэтому отмалчивалась раньше.
А в конце года всё равно четвёрка выходит – за ответы, за спокойствие это.
Тёмные брови, тёмные волосы, белая кожа. Ровный нос с небольшой горбинкой.
Серьёзная.
Давайте повторим тему прошлого урока. У доски поработает Петя.
Ему нельзя, он без маски.
У какой ещё доски, Софья Александровна.
У экрана. Только сколько можно повторять, что я София.
А разве это разные имена?
Хватит. Не в том дело. Петя, включай демонстрацию экрана.
Пытаюсь говорить суше, серьёзнее, чтобы уж точно вышло
Вместо доски у нас «Word».
Через двадцать минут Фаина пишет:
Ведёте урок, всё хорошо?
Да, а что?
Ничего. Напомните им, что алгебры не будет. Пускай что-нибудь делают из тех номеров, которые Тамара Алексеевна давала. Все у вас на месте?
Поднимаю глаза на экран. Камеру не выключала, десятиклассники терпеливо ждали, пока наберу сообщение.
Ребят, а где Илья и Всеволод?
Показалось, или Алёнка покачала головой?..
Кажется, она поняла,
И, надеясь, что и на самом деле объяснит, пишу Фаине Георгиевне – да-да, все на месте, слушают и пишут, всё хорошо.
А вот у меня не все были. Странно. Ну да ладно. Точно все?
Не получится ли так, что я сделаю что-то непоправимое – какую-то страшную подлость или глупость, если скажу?
Где Илья и Всеволод?
Может быть, с ними что-то случилось. Может быть, нужно звонить родителям. Может быть, нужно звонить в полицию.
Алёнка напряжённо что-то пишет. Фаина Георгиевна ждёт.
Алён, давай скорее. Ну что там, что?
Хорошо, но я не могу так. Я взрослый человек, на мне ответственность – и за мальчиков в том числе.
Алёнка пишет.
Нет, все на месте.
Ну хорошо.
И боюсь, что она добавит что-нибудь ещё.
Или попросит сейчас, прямо сию секунду, сделать скриншот экрана со всеми ребятами. Одной фотографией, понятное дело, не обойдётся. Но ничего не просит.
И вот в эту секунду и приходит сообщение от Алёны.
если вас Фаина Георгиевна спрашивает, не говорите, что ребят нет. пожалуйста. они потом объяснят
Хочу ответить, хочу спросить – но класс ждёт, а потом девятый класс. После них пишу Алёне:
Алён, что случилось? Почему ты не хотела, чтобы я говорила? Где мальчики?
не могу сказать. у них всё хорошо
Слушай, а ты не можешь позвонить Севе? Просто скажи, что в школе спрашивают. Нельзя же так. Сейчас и Фаина Георгиевна писала.
хотите вам номер могу дать. сама не буду
почему?
Молчит некоторое время. Успеваю открыть балконную дверь и вдохнуть согревшийся воздух.
потому что он себя ведёт как урод и я бы вообще лучше ничего не говорила. но вам расскажу, ладно, если пообещаете Фаине Георгиевне не говорить
Алёна, я не могу обещать. Ты же понимаешь.
понимаю. короче, они вместе школу продалбывают, Сева и Илья, искать их нечего, завтра уже будут. они пошли какой-то там с похоронами помогать.
Господи, с какими ещё похоронами?
похоронами мужа Тамары Алексеевны.
Алёнка
С утра дядя Вова вернулся с литровой бутылкой из-под лимонада. Видела, как утром выходил – серьёзный, собранный, в маске, в хозяйственных перчатках матери, как дурак какой. Одно хорошо – что из-под маски орать не будет: ему, его лёгким прокуренным, воздуха не хватает – не наорёшься.
На бутылку накрутил пульверизатор, которым мать цветы опрыскивает.
– Алёнка, давай в коридор отсюда, – говорит, – будем нечисть гнать.
– Какую ещё нечисть? – я с места не двинулась. И без того сидела с утра на кухне, ждала, пока проснутся.
– А вот, – отчим приподнимает бутылку, показывает. – Сегодня объявление прочитал, сходил в церковь.
– В церковь же нельзя.
– В саму нельзя, а на паперть – или как она там называется – можно. И сходил, пока вы с мамкой тут жопы отращивали.
Стараюсь не обижаться, как и верно Верка сказала – нечего над всем задумываться. Будешь много задумываться – станешь как этот придурок. И воняет от него всем подряд – жареной сморщенной копчёной колбасой, хлебными сухарями, пивом. Уже и утром наверняка приложился, прежде чем в церковь пойти.
Когда с мамой в Москву переезжали, она говорила – здесь-то мужики все непьющие, здесь работать надо. Поэтому два года жили в общежитии, искали непьющего.
Потом тётя Катя умерла, и мы переехали в однушку на Марьиной Роще.
На кухне живу я, там и диван стоит.
В комнате – мама с дядей Вовой, а ещё парализованная бабушка, ей за шкафом вроде как комнатушку отгородили. Иногда её выносят в прихожую, и тогда лежит под лампочкой, горящей без надобности перед туалетом, пока я не погашу свет. Наверное, так раньше из родительской спальни выгоняли детей, когда нужно было. Сейчас с матерью она, вроде как две болящие – хотя если у матери этот самый вирус, чего и боимся, то бабка точно заразится, и никакая святая вода не поможет. Я-то не боюсь, хрен бы со мной. Так хоть в больницу заберут, чтобы матери с отчимом не видеть, хотя он мне и не отчим никакой. Однажды сказала – твой ёбарь, так мать по губам треснула. Саднило, но только сильнее хотелось говорить что-то мерзкое про них.
Хотя бы из комнаты меня не выгоняют, когда хотят спать вместе – потому что неоткуда, я на кухне постоянно. Вначале-то иначе жили, ещё хуже, и в школу я другую ходила.
С дядей Вовой мама уже и тогда знакома была, но он вначале вроде как стеснялся, не приходил. А когда сюда въехали, ремонт сделали, беленькими бумажными обоями оклеили, тёмной краской для пола прошлись, проветрили сильный и въевшийся запах, от тёти Кати оставшийся, – пришёл.
Непьющий, работящий.