Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 34)

Мне никто никогда не говорил, что я злой мальчик.

А у Крота и сейчас с собой крыса, только тсс.

Нельзя было брать животных, и Малыша.

Нельзя, чтобы Солдат узнал, иначе он скинет крысу в реку.

А я не упаду?

Я не упаду?

Не упадешь.

Тут за руки держаться нельзя, опасно. Пойдем, как шли. Медленно. Наступай только туда, куда я наступал, ну, как в военном кино, понял? Когда минное поле.

Говорит – и сам в лице меняется, потом трясет головой, будто что-то отгоняет. Какую-то мысль.

Мы идем, и я не падаю.

Вторым сдается Крот.

То есть не сдается, а просто слышу громкий шепот Пресного – стоп, стоп. Это мы договорились так, что не будем орать, если вдруг что, а передадим по цепочке.

Вот и я послушно шепчу:

– Стой, пожалуйста.

И сразу Солдат останавливается, медленно поворачивается:

– Ну что? Страшно опять?

– Не, это не… не я. Это там.

Мотаю головой, и стыдно, что он мог подумать, что это я. Лучше бы не останавливался, не просил. Но Пресный уже встал, так что киваю на него.

– Что там? – Солдат спрашивает Пресного.

– Да Крот там, что-то случилось. Не вижу. Он встал и стоит. Он же теперь замыкает, потому что Ленка…

– Да, я видел, – резко говорит Солдат, осматривается, – Гошик, Рыжик, тебе придется к нему сходить.

– Мне? Почему?

– Мы почти пришли, мне нужно впереди быть. Да и тут слишком узко, чтобы я смог мимо тебя протиснуться. Вправду опасно. Посмотришь? Если он не ранен, скажи, что нам осталось метров сто пройти, вообще фигня. Скажи, что у меня уже под ногами никакой воды нет.

– Но она…

Я знаю, блин, что есть.

Он на секунду повышает голос, хочется закрыться, закрыть лицо руками.

– Но ты ему скажешь. Понял?

– Да.

И он мне в спину говорит – извини, но делаю вид, что не слышу. Может, это было не извини, все еще звучит со дна Сухоны музыка Ленки.

Как я объясню, шепчет Солдат, но я все еще делаю вид. Потому что шел вторым, безопасно и долго шел, а теперь нужно идти, идти к Кнопке и Кроту, с которым что-то случилось, а мы на самом деле не так уж далеко от берега, так почему именно сейчас? Он старше меня.

И с ним нельзя разговаривать, как же я забыл!..

Или уже можно? Ник, кажется, велел. Не помню точно.

Но уже прошел мимо Пресного, мимо Блютуза – он смог даже немного подвинуться, поэтому я очень удобно взялся за погнутые перила, обошел.

– Не держись, – говорит Блютуз, – качаются.

– Хрен с ними.

– Не держись, говорю, свалишься и сдохнешь. Как Ленка.

Не хочу так, но перила не отпускаю, разве что стараюсь не наваливаться.

Дальше на довольно широкой площадке между двумя провалами сидит на корточках Крот, а его сзади за плечи Кнопка обнимает.

А я к чему? Говорю то, что не велели:

– Ну, вы это… идемте, что ли.

– Он не пойдет, – говорит Кнопка.

– Как это – не пойдет? Солдат сказал… он сказал, что мы почти пришли. Что там уже и воды нет.

– Ты же видишь, что она есть, – устало улыбается Кнопка, продолжая успокаивать Крота, – он уронил очки.

– Куда – туда?

Она кивает, а Крот не шевелится.

– Так поведи его.

Крот бормочет – нельзя, нельзя. Но Солдат велел мне сделать так, чтобы они пошли, потому что с кем мы придем иначе на тот берег? Нельзя никого оставлять на мосту. Поэтому подхожу ближе, убираю руки Кнопки. Она меня выше и сильнее, но поддается. Ее руки мягкие.

– Просто встаньте. Она будет тебя вести.

– Гошик, не лезь.

– Вставайте. Вставайте, говорю!

– Катя, гляди, он плачет.

Не понял сперва, задумался – какая Катя, о какой Кате?.. – но Кнопка кивнула и поднялась.

– Все-таки что-то ты видишь, – Кнопка не замечает имени, – блин, я думала, что ты реально без очков слепой. Слезы видишь, значит.

Растираю по лицу слезы, смотрю на ладонь – грязная.

В интернате бы с затрещиной умываться отправили, сказали бы – че стоишь, как этот, иди рожу умой. Но здесь мне только река.

– Хватит ржать надо мной, – сквозь слезы, – плачу и плачу, вам-то что?

– Гоша, она не может меня вести, сейчас, в темноте, я совсем ничего под ногами не вижу. Запнусь – свалимся оба, я же тяжелее. Никак нельзя.

Срываюсь. Я срываюсь, ору, а пусть слышат, пусть слышат на той стороне, пусть слышат во всем Городе, пофиг:

– Ты веди его, слышишь, Кнопка? Ты ему обязана – ты вообще за него должна!.. Ты вообще знаешь, что ему обязана?

Прекрати, Крот морщится, она ничем – но не унимаюсь: ты хоть понимаешь, что с ним Муха мог делать? Он же отморозок, он конченый, ему ничего за это не будет!

– Муха теперь далеко, – говорит Кнопка, но берет Крота за руку, – он до нас не доберется. Ты зря орешь, Рыжик, я все равно собиралась держать за руку, нечего тут. Но, наверное, ничего. Дойдем.

– Я не Рыжик, я Гошик.

Она вздыхает, кивает. У нее дурацкая кепка на волосах, скрывает волосы, поэтому не могу даже сейчас посмотреть – осталась ли рыжей?

– Скоро станет светлее, – обещаю, – там, на берегу… огни горят.

– Это значит только то, что нас быстрее заметят. – Крот сдается, протягивает руку девчонке.