Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 14)
Выходит, что Крот сильно ударил, хотя с моего места и не видно было.
А меня кто спас, подумала.
А меня.
Я хочу принести Кроту в тюрьму конфету какую-нибудь, но ни у кого нет. Нужно было не есть, подождать совсем плохих времен. Он ведь мне две предлагал, а я, как дурочка какая, обе и съела.
– Лучше бы он умер.
– Кто, Муха? Совсем уже? Он не подарок, согласна, придурковатый, но уж явно не хуже остальных пацанов, того же Юбки. По крайней мере, он ни до кого не доматывается, то есть…
– А что? Понимаю, что тебе по фигу, тебя никто не тронет, ты у нас королева. Хотя не знаю, что за королева ходит с прыщами.
– Какая королева? Конопля, понимаю, тебя обидели. Но никто не виноват, я так вообще не слышала…
– Конечно. Никто ничего не слышит, хотя у нас, блин, всего два этажа. Где уж тут услышать. Зато каждое слово Ника слышишь, да? Даже если он говорит шепотом в другом конце коридора. Да что там – даже в душевой. Хотела бы к нему в душевую, а? Хотела? Шлюха ты.
Вот ты кто. Не королева.
Иди отсоси у него. Или уже? Я бы не удивилась.
Глаза Ленки делаются неживые, страшные, неподвижные.
Крот.
Кротик.
Ответь мне.
Гулко, неслышно. Если бы вода лилась – так вообще бы ничего не услышал, мы раньше прикалывались так: подойдем близко-близко и крикнем: Степашка – лошок, Юбка – дебил, а они не реагировали, потому что вода. Даже в предбаннике. Отчего-то если компания Мухи в душевую шла, то уж непременно все вместе, будто нападет кто, если поодиночке пойдут.
(Могли. Только ведь тогда в столовке вместе были – значит, не так уж это и помогает, когда вместе.)
Но сейчас за дверью тишина, может быть, Ник нарочно перекрыл воду, чтобы Крот не захлебнулся, ничего не сделал с собой. Может, просто не дурак, не включает. Пить же надо что-то – никто не принесет, дверь на замке, вот и придется эту, сырую, хлорированную. Брр.
В Городе нельзя пить воду из-под крана, а в других городах, слышала, – можно.
Ну у нас здесь как в Городе, само собой. Нельзя.
Крот.
Что-то скребется за дверью, слышатся шаги. Гулко, тихо. Может быть, к нему уже приходили – и надоело отмечать, но ведь теперь-то я. Я.
– Кто? – глухо из-за двери. – Ты, Кнопка?
– Да, ты там в порядке?
– Господи, – слышится смех, он стучит кулаком о стену, – да тут шикарно вообще, не парься… Они мне даже на скамейку какой-то матрас постелили. Из чего делаю вывод, что ночевать придется здесь.
– Не может быть.
– Ну он же сказал – тюрьма. Кстати, где он?
– Не знаю, но точно не здесь, не волнуйся. Мы одни.
(А я ведь даже в девчачью душевую заглянула – проверила, чтобы точно
– Хорошо. А что тебе нужно?
Теряюсь, замираю, прижимаю ухо плотнее к двери, может, ослышалась? Он что, не рад мне?
– Меня завтра будут судить.
– Херня.
– Будут. Ник сказал. Тебе нельзя будет меня защищать, потому как ты
Какое еще лицо?
У меня никакое лицо, не заинтересованное, не любопытное. Вообще считаю, что это бред собачий – все, что они тут без нас напридумывали. Какое лицо, у нас никаких лиц нет пока что, нужно вырасти, прочитать все книжки, которые стоят тут в библиотечке, хотя их здесь не так много, знаю – бывает больше, даже в нашей школе. И слышала о людях, у которых их от пола до потолка, они на стремянку встают, чтобы достать что-то с верхней полки. Наверное, у Крота дома тоже такая библиотека.
– Слушай, можешь для меня сделать кое-что?
– Конечно. Только ты же понимаешь, что передать ничего не выйдет…
– Да, – он нетерпеливо вздыхает, – тут такая тишина, а воду включать боюсь – влажно, тяжело дышать, а еще целую ночь сидеть. Ты можешь через дверь включить песню?
– Мне не на чем, Крот…
– Попроси у Ленки телефон. Там была эта песня, она не откажет, если объяснишь. Она неплохая, твоя Ленка, только штукатурится сильно.
Блин. Как же у нее попрошу теперь?
– Ладно, я сейчас.
Поднимаюсь на этаж, думаю – что, реально можно просто зайти в нашу, все еще нашу комнату, и спросить? А если пошлет подальше? И телефон, с которым она теперь не расстается, все думает, что полосочки вернутся и МТС соединит ее с родителями, но все никак. Но она соглашается почти сразу. Забыла, как я ее послала, сделала вид, что ничего такого не было, не напоминает. Все же хорошая.
– Включить? А ты знаешь как?
– Вроде.
– Ладно. Только смотри, чтобы не отобрали. И очень громко не включай.
– Как я тебе очень громко не включу, если он за дверью и иначе не услышит? – зло говорю, непривычно.
Ленка протягивает телефон, терпит. Не буду извиняться, я права была. Но Ник – одно дело, а телефон Кроту надо принести. Может быть, я бы даже и извинилась, если бы Ленка потребовала.
Прячу телефон в карман, снова спускаюсь в подвал.
– Ладно, ну и какая песня?
– Называется «Полчаса», посмотри, там английскими буквами должно быть…
Замираю, улыбаюсь, спохватываюсь, что можно не улыбаться, он же все равно не увидит:
– Серьезно? «Татушек»?
– А что такого?
– Да нет, просто чтобы пацан… чтобы пацан слушал – это странно. Хотя мне нравится песня. Только я тихо включу, ладно? Не хочу, чтобы…
– Ладно.
Долго ищу песню, и сколько же всякой ерунды у Ленки, зато потом:
Не знаю, слышал ли Крот что-нибудь, но молчал всю песню, пока гулко разлеталась по коридору, озвучивала серо-зеленую краску, деревянную скамейку, лампочки, вкрученные в патроны без абажуров, отчего наверх лучше не смотреть, чтобы не испортить вконец и без того больные замученные глаза.
Полчаса.
Полчаса.
Не иначе как полчаса и слушали, слушали – длинно время тянулось, кажется, Крот и не дышал, чтобы лучше разбирать слова и мелодию. Скоро песня смолкла и включилось что-то громкое, дерганое, – почти почувствовала, как вздрогнул Крот за дверью, выключила.