Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 11)
– Да ладно, – распрямляю плечи, отчего ее рубашка сильно натягивается, – а вот это – видела? Сиськи-то откуда бы иначе взялись, по-твоему?
– Ну ладно тебе, не в том дело. А в том, что – ну, ты из-за ребят не хочешь идти в столовку?
– Да. А ты бы хотела на моем месте?
– Хрен знает. Я бы орала.
– Ах, ты бы
– Извини. То есть я не думаю, что ты не орала…
– Пошла на хуй.
Пошла на хуй, идиотка.
Вскакиваю и, как была, в рубашке и расстегнутых джинсах, вылетаю из палаты. Из комнаты. Оставляю Ленку, сразу замолчавшую, за собой, за дверью.
А почему бы не пойти на ужин? Ну правда. Войду и скажу.
Чего мне.
В коридоре уже никого, все собрались, из окон свет особый, прозрачный, теплый, и слышен голос Алевтины. Я захожу в столовую, но тарелки стоят не перед всеми.
И все замолкают.
То есть кажется, что замолкли и посмотрели на меня, мол, глядите, она идет, она идет и не стесняется, она сейчас будет есть, хотя у нее идет кровь – они не могут знать про мою кровь, а только
– Привет, – Алевтина зачем-то поднимается, уступает место.
Алевтина уступает место – что-то случилось, что-то страшное, непоправимое. Так ей-то всегда пофиг было.
И тут я понимаю – все они знают, уже знают.
Лицо Ника. Светлые волосы, падающие на лоб.
Мухи нет, а Степашка сидит, он совсем спокойный. Может, он и забыл меня уже – единственный.
Юбка смотрит вниз, ему не хочется, чтобы продолжалось.
Крота нет, но зачем-то жду, сажусь на место Алевтины – она поднимает руку, словно бы хочет погладить по голове, но потом рука опускается, не решившись.
Может, она к грязной не хочет прикасаться.
Может, она не знает, что я сразу же
Скоро приходит Муха, он обычный – садится не к Степашке, а к девочкам. Они чуть напрягаются, нервно смеются, но он не замечает.
А потом понимаю, почему все так ждали Крота, – он заходит в столовую странным, оглядывается, выхватывает взглядом Муху, сильно щурится – на нем очки, но он их приподнимает на лоб, словно бы хочет увидеть Муху в настоящем мире, не в своем, близоруком.
Может быть, он не хотел смотреть на плакат
БЕРЕГИТЕ КАК ЗЕНИЦУ,
потому что, кажется, единственный из нас знал, что такое
Спрашивали – знала ли, что он собирается делать?
Знала ли, что он принес в санаторий складной нож с красивыми узорами из окрашенной эпоксидной смолы в рукоятке?
Нет, не знала.
Знала ли, что его отец, отец Крота, когда-то давно принес этот ножик из колонии, где такую рукоятку сделали и ему нож подарили?
Нет, не знала.
Знала ли, что обычно вещи детей досматривают, но только в связи со сложившейся ситуацией они отступили от этого правила, до сих пор соблюдавшегося неукоснительно?
Нет, не знала.
Это потом я буду говорить. Мало говорить, больше молчать, смотреть в стену.
Крот прыгает: никогда не думала, что он умеет прыгать, он же неспортивный, худосочный такой.
Никто не виснет на нем, не хватает за руки – он будто перепрыгивает нас, становится быстрее.
Он бьет ножом Муху. Не вижу куда. Муха вскидывает руки и кричит – тоненько, не своим голосом. Крот вначале отпускает нож, а потом словно хочет вогнать глубже в тело, но тут Муха просыпается – выставляет руки вперед, размахивает беспорядочно, тогда и остальные начинают шевелиться, кричать.
Белка визжит.
Сивая визжит.
(Их голоса различаю недолго, а потом все глухо становится, беззвучно – мама всегда говорила, что при сильной близорукости у человека должны хорошо работать другие органы чувств, но у меня не работали.)
– Эй, лови его! – кто-то вскрикивает негромко, но никто не ловит.
Алевтина стоит в ужасе, ее руки вдоль тела опущены – пусто, безвольно. Она тоже не ловит.
В это время Крот на удивление быстро – а на зарядке всегда тормозил, мы даже смеялись, – разворачивается и бежит к выходу.
Знала ли, что он побежит к реке?
Река называется Сухона, неужели не знаете? Су-хо-на. Смеялись: будто бы она на самом деле
Знала ли, что он побежит к реке?
Знала.
А куда еще ему –
нам.
Поэтому пошла следом потом, едва только все разошлись, а охающего, стонущего Муху оттащили в медпункт. Не знали только, на месте ли фельдшер и поможет ли он тут, но никто не хотел, чтобы помог.
А может, это только я не хотела.
Крот сидит на заросшем травой берегу, опустив ноги в воду. Вода наверняка холодная, хотя не знаю – не трогала в этом году, как-то не до того было. Сажусь рядом, не боясь испачкать джинсы травой, – разве только думаю о рубашке Ленки, все-таки ничего она такого не сделала, чтобы испачкать просто так, тем более что нам негде стирать, кроме как в душевых руками. Глупо, конечно, но у меня закончилось туалетное мыло. У Ленки попрошу – вон сколько всего вывалилось, когда в шкафчике для меня рубашку искала. Как-то стала на нее надеяться много, думать о ней.
И все из-за рубашки, хотя не оставляет мысль о том, что не только Алевтина мое настоящее имя знает, но и она.
Вдруг это важно.
И только когда села, снова почувствовала, как кружится голова, не хочет успокаиваться.
Ступни Крота кажутся неправдоподобно длинными и узкими в воде.
Отчего-то думала, что на его футболке будут замытые пятна крови или просто пятна крови, потому что у него, кажется, не было возможности подойти к раковине, но ведь – здесь вода, столько воды, хватит, чтобы любую кровь оттереть. Но только нет ничего – он чистый, обычный, будто и не было ничего, будто мы встретились на подоконнике, чтобы разорить его заначку; будто мы опять разворачиваем растаявшие на жаре конфеты.
– Ты не взял сигареты?
– Нет, торопился.
– Сюда? Зачем?
– Не сюда. Просто не мог больше оставаться там.
– Понятно. А из окон не увидят?
– Нет. Сюда мало какие окна выходят, да и деревья… Разуйся тоже.