Александра Седова – Внимание, разряд (страница 92)

#############################

Поддержите автора подпиской на канал в тг Чат Болтушек

Там можно посмотреть визуал героев.

Буду сердечно благодарна за любые комментарии. Даже смайлик, даст мне уверенность что книга интересна читателям.

Глава 24

Рита

Никогда ещё поход по магазинам не приносил столько удовольствия! Я скупила всё, что посчитала нужным для ребёнка: новую одежду, новую мебель в детскую, игрушки, полезные продукты, включая фрукты и овощи. Акмаль сказал, что поможет с ремонтом, но я отказалась. Не хочу, чтобы его бандиты топтались в комнате моего сына. Поклеить обои и сама смогу — особенно когда есть стимул и мотивация.

Кирюша пробудет в больнице ещё пару недель, а потом я смогу забрать мальчика домой и уже полноценно заниматься его развитием и здоровьем. Вчера навещала его — и сегодня. Когда сообщила о том, что я теперь буду его мамой, пацан посмотрел на меня так, как будто всегда это знал.

Он сообразительный, но немного в своём мире. Аутизм (расстройство аутистического спектра, РАС), хоть и не выраженный, но всё же даёт свои коррективы. У Кирюши взгляд серьёзный. Память хорошая: легко запоминает стихи и песенки. Умный мальчишка. И я сделаю всё, чтобы он не только ничем не отличался от сверстников, но и превзошёл их.

У аутизма есть свои плюсы: такие дети могут концентрироваться на объекте интереса и изучить его до мельчайших деталей. Благодаря этому они могут стать большими специалистами в определённой сфере. Среди людей с РАС — немало голливудских актёров, живущих полноценной жизнью, и учёных, сделавших невероятные открытия.

Кирюше просто нужна помощь: внимание, забота и целенаправленная коррекционная работа. Я могу это дать ребёнку. Уже нашла хорошую нянечку, имеющую опыт в присмотре за детьми с РАС, включая опыт общения с детьми‑диабетиками. Она будет с сыном, пока я на работе.

Через год, перед школой, отправлю его в детский сад. В семь‑восемь лет мой мальчик пойдёт в школу как обычный ребёнок.

Предвкушение материнских будней пробуждает желание жить, любить, видеть мир вокруг не только через призму докторского дела. Я стала замечать людей вокруг — не их тела (набор костей и органов), а их самих. Словно мир вокруг приобрёл краски, наполнился эмоциями, событиями… И моими чувствами.

Я всё так же безумно люблю жизнь. Люблю свою работу. Со временем всем сердцем полюблю сына. Эта любовь придёт во время заботы, во время первых успехов, во время тихого сопения по ночам.

Что же касается Акмаля, то я люблю его, только когда он рядом. Стоит парню исчезнуть, стать недосягаемым взгляду — все чувства спадают, как пелена. На смену страсти приходит холодный рассудок. На смену любви — страх будущего рядом с ним.

Сегодня день моего рождения. Праздник выпал на рабочую смену, поэтому я со счастливой улыбкой радуюсь новому дню и бегу на подстанцию, где меня встречают бурными поздравлениями.

Коллеги обнимают, дарят конфеты, шоколадки. Санька, пользуясь случаем, без стеснения вручил веточку лилии с тремя белыми цветами.

— Лилии, конечно, красивые, но от них голова болит! — вздыхает Вера Андреевна. — Саша, лучше бы розы подарил. Или гвоздики.

— А мне нравится, — вступаю на защиту парнишки, посылая ему улыбку. — И голова у меня от них не болит!

Ставлю цветок в дежурную, помутневшую от времени вазу, иду на улицу к машине.

У кареты Андрей курит. Улыбается, коробочку конфет протягивает, за плечи встряхивает:

— С днюхой, Ритка! Чтобы у тебя всё было, и тебе за это ничего не было! — смеётся.

Достаю из широкого кармана первую попавшуюся шоколадку, ему в ответ протягиваю:

— Держи, Ольге передай.

Мне столько шоколада подарили, что придётся раздавать соседям — так как я столько сладкого не съем.

После обмена сладостями запрыгиваем в машину. Начинаем утро чаем из Андрюхиного термоса с моими подарками.

Вызов прилетает: «Девушка, 19 лет, попытка суицида, перерезаны вены».

Свет, музыка — погнали.

Пока едем, слышу, как операторы с другими бригадами переговариваются. Произошёл взрыв котла на швейной фабрике, пожар, много пострадавших — на место происшествия отправляют все бригады.

Поджилки трясутся от желания немедленно ехать туда. Но сперва — девушка.

Быстрее ветра залетаем с Санькой в квартиру. Торопимся оба: понимаем, что на пожаре помощь требуется незамедлительно.

Дверь открывает парень, юный совсем, зелёный. В глазах — усталость, граничащая с дикостью. В прихожей — собранный чемодан с вещами.

Картина ясна как божий день: он решил уйти, она сразу за бритву.

Девушка в комнате на кровати стонет — спектакль разыгрывает. Почему спектакль? Потому что я видела тех, кто реально с жизнью прощался, — и она на них не похожа. Тут суицидом и не пахнет! Так, кожу порезала. Полоснула для вида. Попытка удержать внимание парня. Розыгрыш. Спектакль одного актёра. А там — пожар…

— Помогите, я умираю! — плачет девчонка. — Всё из‑за него! Это он виноват! Скажите ему, что я умираю!

Осматриваю порез на запястье. Даже зашивать не надо — поверхностное повреждение, не затрагивающее глубокие слои кожи и сосуды.

— С вами всё хорошо, — заявляю уверенно, снимая перчатки. — Могу предложить укол седативного препарата для снятия эмоционального напряжения.

Голос звучит холодно и раздражённо, потому что человеческие чувства в груди оживают, трещат по швам сшитой из лоскутов души: нужно ехать туда, где моя помощь реально нужна. А я здесь… Как нянька!

Парень, стоя в дверном проёме, громко усмехается, крутит пальцем у виска, посылая взглядом свою девушку. Та в ответ ещё сильнее ревёт.

— Вы хотите моей смерти?! — орёт на меня. — Вы врачи, вы клятву давали! Я умираю! У меня кровотечение! Вы обязаны мне помочь! Мне нужно в больницу!

— Обязательно, — киваю. — Санька, вызывай бригаду неотложной помощи.

Девушка тут же затихла. Её парень замер, с интересом наблюдая за происходящим драмтеатром.

— Зачем неотложка? — шепчет испуганно пациентка.

— Все пациенты с попыткой суицида направляются на психиатрическое освидетельствование для оценки психического состояния и определения необходимости стационарной помощи. А вы ведёте себя возбуждённо: кричите, находитесь в состоянии истерики, не даёте поставить укол седативного. — Стараюсь говорить строго, без эмоций, но всё же выходит с нажимом. — Так что? — придавливаю её взглядом. — Едем на освидетельствование?

— Нет, — приходит в себя моментально.

— Тогда распишитесь в акте оказания медицинской помощи, и до свидания! — Киваю Саньке, чтобы дал ей акт на подпись, а сама уже бегу к входной двери.

Санька догоняет у машины. Перекурить хочет, как всегда после вызова, но в карету прыгает. Нервничает.

Свет, музыка — погнали к швейной фабрике.

Подъехать ближе невозможно из‑за пожарных машин и уже оккупировавших территорию автомобилей скорой медицинской помощи.

Столб серого дыма из‑за ветра рассеивается сразу над крышей, стелится по улице, разъедает глаза свидетелям.

Вижу знакомые кудри под пожарной каской на затылке. Бегу к Игорю. Мы познакомились примерно год назад на совместном вызове.

— Игореш, что там? — подбегаю.

— Ещё не всех эвакуировали, — отвечает, надевая противогаз. — Рит, сиди здесь! Вашим приказано оказывать помощь тем, кого выводят, — бубнит через противогаз и срывается внутрь горящего здания.

Языки пламени с голодом лижут его костюм, пытаются укусить, проникнуть под огнеупорную ткань, коснуться кожи или хотя бы опалить волосы. К слову, у Игоря ресницы и брови уже не растут: несколько раз опалял лицо в огне — после этого перестали расти. Но, несмотря на эту внешнюю особенность, парень довольно симпатичный, крепкий, обаятельный.

Наши караулят у ворот. Хватают первых раненых, оказывают первую помощь, увозят. Работают слаженно — алгоритм действий, подкреплённый опытом.

— О, Ритка, привет, — друг Игоря здоровается. — Смотри не лезь! — предупреждает строго и следом за товарищем устремляется в адское пламя, рискуя собственной жизнью ради спасения других.

Слишком хорошо меня знают?

Не собираюсь я в пекло. Устав знаю не хуже них.

Переминаюсь с ноги на ногу, ловлю носом сигаретный дым от Саньки, что рядом стоит.

— Помогите! — истошный вопль, летящий с торца швейной фабрики, выключает сознание.

Бросаю взгляд в сторону звука и вижу женщину в обгоревших лохмотьях, ползущую по снегу у горящей стены.

Лечу к ней — на территорию, под летящие искры.

— Рита! — орёт Санька на удивление мужским, крепким голосом и следом за мной бросается.

У женщины — болевой шок. Увидев врачей, она расслабилась, перестала ползти, но ещё в сознании. Трясётся — но не от холода, а от боли.

Обгоревшие чёрные лохмотья, местами прикипевшие к коже, покрывают только часть тела. Синтетика, чёрт её дери! На уроках ОБЖ ведь учили, что в случае пожара необходимо снять с себя синтетические вещи: они раскаляются, плавятся, как пластик.

Злюсь на то, что уроки по выживанию никто никогда всерьёз не воспринимает: все думают, что это никогда в жизни не пригодится.

Выполняю первые пункты алгоритма: надеваю на лицо женщины кислородную маску, ставлю укол анальгетика, отправляю Саньку за носилками. Я прямо здесь ей помощь не окажу — нужно в машину и везти в ожоговый центр.

Она держит меня за руку, как за спасательный круг, словно боится, что если выпустит, то попрощается с жизнью. Сижу рядом с ней, жду, когда Санька вернётся или кто‑то из спасателей подойдёт.

Держись, миленькая. Только держись.

Пронзительный писк, треск над головой. Поднимаю лицо к крыше и вижу, как на нас летит горящая доска. Искры с пеплом сыплются на голову.

Ну вот и всё, Рита…

В следующую секунду Игорь отбивает огненную доску рукой. Она отлетает в сторону, окатив нас искрами и угольками.

— Рита, блядь! — орёт Игорь, хватает меня за плечи, отрывает от пациентки. — Дура! Ещё тебя спасать! — ругается. Закидывает моё лёгкое тело на плечо и уносит с территории. Отпускает только за воротами.

Успокаиваю себя тем, что успела надеть на женщину кислородную маску.

Наблюдаю, как спасатели укладывают её на носилки и выносят к нам. Тут уже мы с Санькой перехватываем, несемся к Андрею. Водитель помогает загрузить пациентку в машину, включает сирену, давит на газ.

Успели!

Сдаём пациентку в ожоговое отделение, возвращаемся к фабрике.

Машин скорой помощи уже гораздо меньше — все повезли раненых. Подъезжают, грузят, увозят.

В наши с Санькой руки попадает бабушка без сознания. Её спасатели сразу грузят в карету. Ожогов видимых нет, но старушка надышалась дымом.

Обеспечиваю проходимость дыхательных путей, надеваю кислородную маску, контролирую пульс и дыхание. Везём бабушку в больницу.

И так — полдня, почти до вечера. Без ног, без сил, без перекуров. Плечом к плечу со спасателями и пожарными — в отряде по борьбе со смертью.

Затем разгребаем накопившиеся за это время вызовы. Слушаем жалобы о том, что скорая помощь вовсе не скорая, о том, что нас долго ждать приходится. Одна женщина, скривившись, сообщила, что от нас пахнет дымом, а затем ругалась, что мы ей всю квартиру провоняем.

К вечеру от усталости нет сил — ни физических, ни моральных. Но я держусь: на позитиве и любви к своей работе. Подпитываюсь кайфом от быстрого глотка растворимого кофе на бегу, от запаха спиртовых салфеток, от чувства выполненного долга перед человечеством.

Санька тоже устал. Несколько раз просил хотя бы полчаса на обед, но я в бригаде главная, а значит — пообедаем ночью, когда всё стихнет.

Летим на очередной вызов. Внезапно Андрей тормозит посреди вечерней опустевшей улицы.

— Рит, за тобой приехали, — сообщает.

######################