Александра Седова – Внимание, разряд (страница 9)

Глава 5

Закидываю в микроволновку контейнер с гречкой. Пока разогревается, высыпаю в пожелтевшую изнутри от чая кружку пакетик растворимого кофе «3 в 1», заливаю кипятком из только что вскипевшего чайника.

В столовой пахнет как в купе поезда — отвратительно. Кто‑то разогрел курицу, а кому‑то жена заботливо упаковала на работу тушёную капусту.

Санька с аппетитом уничтожает покупной сэндвич с лососем, расправившись с ним за три укуса. Запивает это всё колой и бежит на улицу, чтобы успеть покурить пока нас не дёрнули.

Постепенно в столовой никого не остаётся. Врачи и фельдшера, подзаправившись домашней едой и весёлым общением, разбредаются по машинам.

Оставшись одна, набираю номер Миши.

— Какие люди! — восклицает парень, едва не лишая меня слуха. — Довезли раненого?

— А ты сомневался? — усмехаюсь, делаю небольшой глоток горячего кофе. — Известно что‑нибудь о нём?

— Кроме того, что это главарь группировки? Ничего что я мог бы тебе рассказать. Ты слишком быстро примчалась на вызов…

— Нужно было дать ему сдохнуть?

— Было бы неплохо. Знаешь, сколько людей пострадало от его рук?

Мгновенно вспоминаю те самые руки — с венами, как лианами, и чёрными цифрами на запястье.

— Мне всё равно, — резко и честно. — Моя работа — спасать людей. А твоя — бороться с преступностью.

— Берёмся, малая, боремся, — философски грустно. — Так что, увидимся сегодня?

— Я на сутках.

— Тогда завтра?

— Если что, наберу. — Отключаю звонок.

Наверное, секс — единственное, что мне теперь нравится. Оргазмы и поцелуи расслабляют, снимают усталость и нервное напряжение. Лучше всего для коротких встреч подходят люди, работающие в госструктурах, так как они регулярно проходят медкомиссии, и вероятность заразиться какой‑нибудь дрянью очень мала. Но не равна нулю.

В эпоху, когда стало модным ходить к психологам и психиатрам, люди всё ещё не до конца осознают важность медицинского заключения о состоянии здоровья. Спрашивать у парней или у девушек результаты анализов на ВИЧ‑инфекции до сих пор непозволительно и чревато полным отказом от близости.

Не все про презервативы вспоминают в порыве страсти, что уж говорить.

Надеюсь, что в ближайшее время до людей дойдёт, что подобное требование — не попытка унизить или обидеть, а забота о здоровье. Ведь даже оральный секс с инфицированным партнёром может привести к плачевным последствиям.

Раньше походы к психиатрам считали отклонением, сейчас об этом открыто говорят. Может, скоро дойдут и до справок.

В столовую заглядывает главврач подстанции — лысый старый мужик с пятнами лентиго на щеках и на макушке, Лев Андреевич. Работает по инерции, ждёт пенсию, поэтому особо в жизнь подстанции не вмешивается.

— А я как раз тебя ищу, — говорит, прикрывая за собой дверь.

По блестящему в глазах ожиданию ругани понимаю, что разговор будет нелёгким.

— Вам повезло, я как раз собиралась уходить.

— По поводу работы… — начинает смело, но тут же сникает. — Поступил приказ об отстранении тебя от работы на время расследования по делу о смерти жены депутата. — Тяжело вздыхает, поджимает бесцветные губы. — Так что сдавай смену и езжай домой.

— Они совсем обдолбанные? — взрываюсь, потеряв лицо от нервов. — Врачей и так не хватает! В городе непонятно что происходит, каждый второй вызов — огнестрел! А они убирают меня?

— Грачёва, я знаю! Думаешь, я не понимаю? — разделяя мои эмоции, негодует Лев Андреевич. — Но есть приказ, я не могу допустить тебя к работе, — разводит руками. — Подожди немного, разберутся — и вернёшься к работе. Тебя же не уволили!

— Сколько ждать? Они могут годами расследовать. Мне дома сидеть это время? А коммуналку мне кто оплатит? — Вымещаю свои переживания на главного, как на единственного причастного к моему отстранению. — Я спасла жизнь ребёнку! За что меня наказывают?

— Грачева, прекрати истерику! — рявкает главврач. — Сказал же, разберутся! А пока прими это как спонтанный отпуск. Отдыхай, Рита. — Приказывает, спешит удалиться, чтобы не пришлось и дальше выслушивать мои возмущения.

Пустота в голове.

Пустота вокруг.

Я как будто одна среди океана. Дрейфую на волнах обстоятельств, и никто не может протянуть руку.

— Да пошли вы все! — рычу со злостью от обиды.

Правда, обидно. До боли в душе. Я живу своей работой, терплю все неудобства, каждодневно сталкиваюсь с трудностями и лишением обычной жизни — ради чего? Чтобы меня пнули под зад из‑за того, что кто‑то считает, что его жена важнее ребёнка? Из‑за того, что кому‑то власть позволяет унижать и выкручивать руки?

Да, я могла спасти ту женщину. Могла! Она бы сейчас была жива, если бы я оставила пацана умирать. Нет, я бы не изменила своего решения, даже если бы знала, чем всё обернётся.

Вылетаю из столовой, выхожу на улицу. У машины ждут Антон с Санькой.

— Дальше без меня, — сообщаю, подходя ближе.

— Как это? — фельдшер испуганно выкатывает глаза, как будто перед внезапным экзаменом.

Лицо водителя также отражает вопрос, но он мужик опытный — уже и сам всё понял. Поэтому просто смотрит сочувственно, мысленно проклиная вышестоящих.

— А вот так, Сань! — психую. — Решили, что ты достаточно опытный, чтобы самому работать. — Почти истерически. Осознаю в моменте, что пугаю парнишку ещё сильнее. И то, что мои личные проблемы его не касаются — как и пациентов, к которым ему придётся ехать. Беру себя в руки. — Сань, не переживай, ладно? Соберись! Ты всё умеешь, всё знаешь. Справишься! — Обнимаю парня за талию. — Придётся справиться, сам понимаешь, выбора у тебя нет. Если что, я всегда на связи — звони. Или мне, или вон Анне Петровне: она в своё время и мне по телефону помогала советами.

— Надолго в отпуск? — спрашивает водитель.

Отпускаю Саньку, обнадеживаю парнишку поддерживающей улыбкой.

— Не знаю. Может, навсегда, — повернувшись к Андрею, отвечаю.

— Нелюди, — с глубокой горечью выплёвывает. — Скоро все врачи разбегутся — работать некому будет, — ворчит.

Будет, Антон, будет. Врачей скорой помощи всегда не хватало, но всегда находились самые отмороженные, готовые жертвовать личной жизнью и здоровьем ради вот этой романтики, что складывается из трудностей, опыта, страха, адреналина, кофе «3 в 1» на бегу и непередаваемого кайфа, когда успеваешь спасти.

Я за два года успела подсесть. Не представляю свою жизнь без сирены и особого аромата медикаментов в машине, когда включается печка и салон прогревается.

Кажется, что буду скучать даже по бесформенной рабочей зимней форме, что вечно большая, так как маленьких размеров давно не предоставляют. Буду скучать по грубым, но тёплым казённым сапогам.

— Ладно, мальчишки, — стараюсь улыбнуться, опуская голову в воротник, чтобы шея не мёрзла. — Звоните, если что.

Пожелала бы удачи, но это запрещено. Считается, что пожелание хорошей смены или удачи может дать обратный эффект.

— Рит, давай хоть до дома подвезём, — предлагает Антон.

На улице мороз, тротуары скользкие. А так доеду как королева — на личной карете с водителем.

— Только давай не домой, а в больницу, куда мужика с огнестрелом отвозили.

Раз у меня теперь полно свободного времени, навещу его. Хочется верить в то, что он выжил и на данный момент наслаждается вниманием медсестричек в послеоперационной палате.

Уже на подъезде к больнице Сане приходит вызов: «Девушка, 22 года, вагинальное кровотечение».

Пятая точка огнём горит. Как Санька справится? Всё ли сделает правильно? Не засмущается, если девушка вдруг красивая окажется?

Почему я за это переживаю, а не руководство, что решило бросить парнишку, как пушечное мясо, одного на борьбу с болезнями?

Запрещаю себе переживать.

Выхожу из кареты у шлагбаума перед больницей, напоследок даю указания Саньке, на что обратить внимание в первую очередь при работе с пациенткой.

С тяжёлым сердцем провожаю машину скорой взглядом.

В больнице удаётся поговорить с врачом приёмного отделения. Тот же мужик, что принимал пострадавшего.

— А вы с какой целью интересуетесь? Родственница? — прищурив один глаз, буравит меня пристальным взглядом.

— Я его из канавы вытаскивала и откачивала, хочется знать, что не напрасно, — признаюсь, надеясь на человечность.

— А‑а, узнаю. Вы же его привезли. Не хочу вас огорчать, но пациент скончался.

— Вы уверены? Он был стабилен!

— Больше ничем не могу вам помочь. Меня ждут пациенты, — выпроваживает меня взглядом и интонацией. Растворяется в коридоре, а я остаюсь на месте, медленно опускаюсь на лавочку приёмного отделения.

Не верится, что он умер.

Но такое происходит.

И всё равно почему‑то тошно.

Решаю, что если сегодня напьюсь, то совесть не посмеет возразить, так как день выдался дерьмовым и желание выпить кажется оправданным.

Еду домой на автобусе. Днём не так много пассажиров, удаётся даже занять свободное место у окна. Задумчиво любуюсь снежным бархатом, окутавшим родной город. Солнце холодное, яркое, не греет совсем. Только подсвечивает прозрачно‑белые снежинки, играет мерцающими переливами на снегу. Уставшие дворники, махая лопатами, разгребают тротуары, создавая снежные сугробы на радость детям. Те, вооружившись лопатками поменьше, уже роют туннель с другой стороны хрупкого замка. Краснощёкие, с жидкими соплями до подбородка, мальчишки и девчонки работают слаженно, с задором и весельем. Вызывают улыбки ностальгии у прохожих по их собственному детству.

А я ничего не чувствую. Ни веселья, ни грусти, ни радости.

Вижу в этих детях предполагаемое обморожение рук — у тех, кто без перчаток, гребёт снег голыми руками. Цистит — у девочки, что сидит на льду в одних колготках, без зимних штанов. И кишечную инфекцию — у другой, что ест грязный снег у дороги.

И всё же тонкая стрела вонзается в сердце, в гниющую рану, в самое место нарыва.

Точно напьюсь. Желательно среди людей, чтобы не уйти в уныние и хоть немного забыть о своём горе. Поеду в местный клуб — там музыка настолько громкая, что своих мыслей не слышишь.

Для походов в клубы и бары в моём шкафу имеются всего два платья: чёрное и бежевое. Сегодня траурное настроение, поэтому выбор падает на чёрное короткое платье на тонких бретельках. Окутываю ноги в чёрный капрон, обуваю свои бесформенные зимние сапоги, сверху накидываю длинный чёрный пуховик.

Пока собиралась, допила вино, принесённое Мишей в прошлый раз.

В такси прошу водителя сделать музыку громче и пою во весь голос, танцуя на заднем сиденье. Только чтобы себя не слышать, не думать о прошлом и будущем, о том, как дальше жить без работы. Хорошо, если не посадят. Депутат крепко вцепился, будет ломать меня и мою жизнь до последнего, пока от Риты Грачёвой ничего не останется. Отстранение — только начало конца.

В клубе занимаю место за барной стойкой, закинув ногу на ногу, подсознательно привлекая спутника на ночь. Заказываю мартини, неторопливо пью. Остаток от зарплаты на карте необходимо растянуть до конца месяца, а бокал коктейля в клубе стоит как целая бутылка в алкомаркете.

Как ни пытаюсь отпустить мысли о потере работы, не получается. После одного бокала достаю из сумочки телефон, нахожу в списке контактов номер бывшего. Прикидываю в уме, насколько сильно меня прижало и стоит ли ему звонить.

Вадим занимает должность в администрации города. Дружит с мэром и губернатором. Если захочет, может повлиять на любой процесс.

В последний раз мы с ним общались три года назад — на похоронах.

Мартини в крови требует добавки и толкает к действиям. Опьянение твердит о том, что за спрос не бьют, и даже если Вадим откажет в помощи, кроме испорченного наглухо настроения, ничего не случится.

Решаюсь.

Нажимаю зелёный значок вызова, прижимаю телефон к уху. Жестом прошу бармена повторить коктейль.

Бывший не берёт трубку.

Когда длинные гудки становятся невыносимы, убираю телефон от уха и слышу из трубки мужской голос — тот, что давно, в прошлой жизни, был самым родным и любимым.

— Привет, — говорю неуверенно, вернув телефон к уху.

— Что хотела? — бьёт наотмашь грубым тоном.

— Вадим, у меня проблемы. Меня отстранили от работы…

— Я знаю, — холодным, как лезвие ножа, отрезающим надежду на помощь голосом.

— Ты можешь что‑то с этим сделать? — спрашиваю, хотя уже поняла, что он палец о палец не ударит ради меня. Если бы хотел, уже бы вмешался.

— Давай на чистоту, — с ненавистью. Не с той, что была раньше, а с настоявшейся, выдержанной. — Ты мне никто. Я не хочу тебя знать. Уяснила?

— Ты очень доступно объяснил, спасибо, — отключаю звонок, возвращаю телефон в сумку. Залпом выпиваю новую порцию мартини и решаюсь потратить последние деньги на добавку. Хуже уже не будет.

Почему мне хватило сил, чтобы не возненавидеть его, а ему — нет?

Жду, когда бармен закончит обслуживать парней в другом конце стойки и обратит на меня внимание. Хочу напиться. Плевать, что на последние деньги.

— Позволь угостить, — горячий мужской шёпот касается моего затылка, касается волос и забирает себе запах шампуня.