Александра Седова – Внимание, разряд (страница 66)

Глава 18

Сегодня я сплю не в своей кровати, а в детской — на полу, подложив под голову подушку и укрывшись пледом.

Пустые стены, пустое пространство — как чистый лист, который можно разрисовать как хочется. Чистая страница новой жизни.

Боли нет уже, только пустота. И эта пустота тяжёлая, тяжелее мыслей и скорби. Она давит на органы, как переполненный желудок, разрывает изнутри, натягивая кожу. С ней трудно дышать.

Раньше я знала, кто я, а теперь… Раньше я была матерью без детей. Женой без мужа. А теперь кто? Кто я без своей боли? Пустая оболочка в синем костюме, знающая только алгоритм действий, направленный на оказание первой помощи.

Акмал не просто вывез детские вещи из комнаты — он вывез траур из моей жизни. Наглым, варварским способом влез в душу, туда, куда никому нельзя входить, и навёл свой порядок.

Лежать на твёрдом полу становится невыносимо. Чёрт! Я даже не могу нормально страдать, потому что тело требует комфорта. Оно уже смирилось с потерей. Оно уже готово к созданию новой жизни.

Из‑за любви к сексу, чтобы избежать незапланированной беременности, я уже год как хожу со спиралью. Моё тело наказывает за это дикой болью во время менструации. За то, что оно готово, оно хочет зачать новую жизнь, но я не даю.

Лежу на полу ещё немного и сдаюсь. Встаю. Поворачиваюсь из стороны в сторону, чтобы размять спину. Возвращаюсь в постель и кайфую от мягкости матраса. И ненавижу себя за это.

Вадим был прав? И я действительно недостаточно сильно страдала, не так, как он? Прошло чуть больше трёх лет, а я уже предпочитаю комфортный сон своей скорби. Может, я и предала память о сыне, но не любовь. Я всегда буду его любить — даже спустя много лет, играя с внуками, буду любить своего первенца. Как и его отца.

Если Вадим когда‑нибудь сможет справиться со своей ненавистью, сможет пережить боль утраты, не исключено, что мы сможем быть вместе.

Беру телефон с тумбочки, открываю мессенджер, пишу ему сообщение — просто узнать, как он. Иглами пронзает душу осознание: он не ответит. Бывший муж не просто поставил точку в нашем общении — он огородился бетонной стеной с колючей проволокой. Стираю набранный текст, выключаю телефон.

Пытаюсь заснуть и впервые за долгое время вижу сон. Снится гоночная трасса, освещённая фонариками, гул мотора, визг шин. От адреналина во сне наяву сердце скачет — как будто я и в самом деле участвую в гонках. Других участников гонки не вижу, но знаю, что они есть. Так же знаю, что я впереди. И вот, когда финиш перед глазами, звонок будильника режет сознание пополам, отделяя сон от реальности.

Мысленно давлю тормоз, ставлю на ручник — как учил Акмаль. Только после этого выхожу из сна, скидываю будильник. Желания ехать на работу нет. Да и в целом что‑либо делать — нет никакого желания. Хочу только спать, вернуться в свой сон и одержать победу.

Спустя час снова звонок. На этот раз — входящий от Саньки.

— Да, Сань, что случилось? — тут же беру трубку, второй рукой протирая сонные глаза.

— Привет, — здоровается немного с волнением. — Ты сегодня приедешь? Скоро уже развод, а тебя нет.

— Нет, Сань, я заболела. Андреевичу сама позвоню, — выдавливаю из себя слова и отключаю вызов.

Чувство ответственности свербит под кожей. Я ведь знаю, что бригад не хватает, что люди часто подолгу ждут скорую и что мой невыход на смену может обернуться трагедией для какой‑то семьи. Чувство долга заставляет подняться.

Опоздала — влетит от Львовича, но я собираюсь. Съем себя живьём, если без уважительной причины пропущу работу. Всегда выходила, даже когда болела — в дождь, в снег, в бурю. Потому что от моей работы зависит чья‑то жизнь.

Только собираюсь выйти из дома, как в дверь стучат. Застёгиваю сапоги, открываю. Санька стоит с пакетом из магазина. Сквозь тонкий белый полиэтилен проглядываются оранжевые мячики — апельсины. Удивлённым взглядом наталкиваю его на объяснения.

— Мы тут с Андреем решили тебе витаминов завести, — немного смущаясь, протягивает пакет. — Выздоравливай.

— Молодцы, что заехали! — выхожу в коридор и запираю дверь на ключ. — Я как раз выздоровела. Что стоишь, поехали! — командую. Слышу, как Санька следом бежит, шелестит пакетом.

На улице здороваюсь с Андреем. Улыбаюсь оттого, что карета меня, как принцессу, от самого дома забирает, избавляя от необходимости тащиться до подстанции на автобусе.

Звоню Льву Андреевичу, сообщаю, что вышла и уже в бригаде. Он передаёт сведения операторам.

В машине пахнет спиртом после замывки и физраствором. Втягиваю запах в себя — кайфую. Чистая кабина — лучший кайф. Проверяю укладку в чемодане, проверяю настройку инструментов и наличие расходников в должном количестве. Санька всё сделал как надо. Можно ехать.

— Сань, апельсины на обеде съедим! — радуюсь новому дню и своей работе.

— Ага, — кивает парнишка. Видно, что не особо рад: на обеде придётся делиться фруктами со всеми, а он только для меня старался. Ничего, переживёт.

Вызов: «Мужчина, 72 года, давление 200».

Свет, музыка — погнали.

В квартире нас встречает щуплая старушка с серебряными тонкими кудрями, с морщинистым лицом, но такими живыми, блестящими глазами.

— Проходите, пожалуйста, — вежливо приглашает нас в зал, где на диване лежит дед.

Санька документацию заполняет, я давление измеряю, пульс, сатурацию.

— Что у вас случилось? — интересуюсь для сбора анамнеза. — Поволновались?

— Ага, поволновались! — хохоча отвечает бабушка. — Прикидывается он! Не хочет рассадой заниматься. Как услышал, так сразу и слёг! Вот мне 83 года! И ничего. А этот — пацан, а уже с ног валится! Уж хитромордый!

Смешно от того, что 83‑летняя бабушка называет 73‑летнего деда пацаном.

— Давление и правда высокое, — сообщаю. Ставлю укол.

— Слышь, пацан, укол тебе сейчас сделают, полегчает — и никуда от рассады не денешься! — весело угрожает пациенту старушка.

А дед прям плохо выглядит. Видно, что сил у него нет совсем. Устал. И усталость эта в серых блёклых глазах потухшим светом темнеет. От жизни устал. Трудно ему. А это самое страшное! Когда старики от жизни устают. Когда им кажется, что всё уже в жизни было, что хватит.

Бабка вон, несмотря на возраст, живее всех живых — активная, весёлая. Она ещё интерес к жизни не потеряла: у неё рассада на уме да планы на лето по разведению огорода на даче. А дед…

Нельзя терять интерес к жизни, никогда. Пока есть цели, пока хочется жить — и энергия будет, и позитив.

Ждём немного, делаем контрольный замер давления. Стабилизируется.

Старушка нас зовёт чай пить, с пирожками. Уже напекла с самого утра целый тазик. Мы вежливо отказываемся — так как не положено. По инструкции запрещено пить чай и принимать продукты от пациентов.

Бабушка обижается, не понимает отказа. В её время всё по‑другому было. Не то что сейчас. Раньше, если верить рассказам Фёдора, врачи скорой от таких предложений не отказывались. А могли даже рюмку опрокинуть, если на застолье попадали.

— Не тяжело вам столько пирожков напекли, ещё и рассада ждёт? — улыбаясь, спрашиваю, стоя в прихожей.

— Тяжело, а как же! — с задором отвечает старушка. — Но я знаешь как? Я себе табуретку у плиты ставлю и сидя пирожки жарю. На даче у меня скамейка есть, малехонькая, так я с ней. Поставлю возле грядки и сижу, травку щипаю.

— До свидания, — роняет Санька, выходя из квартиры.

— Не болейте, — добавляю.

Остаток смены отработали спокойно, без происшествий. Много стариков было сегодня — может, бури магнитные, они к этому делу чувствительные.

Ночью удалось даже подремать пару часов на подстанции. Бандитские разборки стихли, раненых людей больше не поступает. Фёдор говорит, что это затишье перед бурей, что скоро начнётся настоящая бойня. Я склонна ему верить — из всех врачей на подстанции он самый опытный.

Утром мне несказанно повезло: Андрей подбросил до дома на своей машине и помчался к жене и ребёнку.

Не успела я зайти в свою квартиру, как звонок мобильного разрушил планы пропасть без вести в тёплой постели. Неизвестный номер. Терзают сомнения, стоит ли вообще принимать звонок. Наверняка очередной бот с рекламой или мошенники. Но что‑то дёргает за нервы и заставляет взять трубку.

— Да.

— Вижу, ты уже дома? — утверждающий, пронизывающий до костей голос Артёма сверлит ухо.

Подхожу к окну в комнате, слегка сдвигаю шторы в сторону двумя пальцами, осматриваю двор.

— Ты следишь за мной?

Из посторонних машин — только большой синий джип, не новый и сильно забрызган дорожной грязью, из‑за чего не видно номера.

— Нет. Я просто ждал, когда ты вернёшься.

— Зачем? — не свожу глаз со стёкол джипа, пытаясь разглядеть водителя сквозь тонировку.

— Спускайся, узнаешь, — усмехается.

Вроде по‑доброму, но что‑то настораживает. Может, интонация, или сам голос. Или то, что человек — бандит, который, очевидно, караулит меня у подъезда.

— Я после суток. Хочу спать, — отказываюсь от настойчивого предложения увидеться.

— Мне передали, что ты пожертвовала все деньги детской больнице, — удерживает на крючке, поменяв тактику. — Предлагаю съездить в другую больницу и внести пожертвования.

— Свидание? — отпускаю штору, отхожу от окна. Заниматься благотворительностью он может без меня.

— Да, пусть будет свидание.

— Я не очень выгляжу после работы, к тому же сильно устала.

— Ты выглядишь прекрасно, — улыбается голосом, который стал значительно мягче и ниже. — Это не займёт много времени. Я просто хочу немного побыть с тобой и сделать доброе дело.

— Добрые дела можно делать в одиночку.

— Я впервые хочу сделать что‑то полезное для других. Без тебя никак.

— Ладно, жди. Приму душ и спущусь.

Отключаю звонок, снова выглядываю в окно, царапаю взглядом грязь на номерах, пытаясь разглядеть цифры. Интересно, от кого он шифруется? Акмаль тоже бандит, но его машина сверкает чистотой, а номера хорошо читаются. Чего не скажешь о его охране на «гелике».

А Артём — один. На грязной, неприметной машине.

Но я всё же решаю с ним поехать. Если от этой встречи зависит пожертвование в фонд больным детям, я поеду, даже если буду в коматозе.

Приняв душ, быстро переодеваюсь и выхожу на улицу. Целенаправленно подхожу к джипу и отмечаю хорошую интуицию: я угадала. Артём выходит из машины, одаривает красивой улыбкой и открывает пассажирскую дверь.

— Ты просто потрясающе выглядишь, — врёт, даже не заикаясь. Сверлит взглядом, изучает моё уставшее, невыспавшееся лицо.

— Поехали, — поторапливаю. Сбегаю от пытки взглядом, отвернувшись к окну.

Главврач детской больницы несказанно обрадовался приезду Артёма. Как только услышал о его намерении пожертвовать деньги на лечение детей, решил, что обязан провести нас по отделениям, устроить экскурсию и познакомить с маленькими пациентами.

Свидание… Наполненное сердечной болью, страданиями души за детей. За то, что любой другой человек — взрослый, познавший жизнь, с набором своих грехов — больше достоин смертельного диагноза, чем малыши, которые из самого плохого, что делали, — это раскидывали игрушки и проливали сок.

В носу щиплет от несправедливости. Да, странно искать справедливость в жестоком мире, но мне бы хотелось, чтобы дети никогда не болели. Чтобы родители несли наказание за свои грехи другим способом.

Это самое дикое, болезненное, страшное и в то же время офигенное свидание в моей жизни. Артём сделал это для меня, и, наблюдая за ним, понимаю: он и правда впервые занимается благотворительностью.

Ему некомфортно, он не чувствует кайфа от благодарностей главврача, его передёргивает от вида больничных стен, он сильно напряжён, но спокоен. Даже улыбается детям и без раздражения с ними общается.

— Мама! — детский крик летит по длинному больничному коридору и несётся вперёд мальчишки.

Я, главврач, Артём, заведующая отделением эндокринных заболеваний и старшая медсестра разом устремляем взгляды на пацанёнка. А тот с разбегу в мои ноги врезается, за карман пуховика двумя ручками хватается — ещё немного, и оторвёт.

Дергает меня за куртку, в лицо смотрит ясными детскими глазками.

— Мама, мама! — повторяет.

Если сейчас что‑то скажу, то разревусь. Только господь знает, как я мечтала услышать это слово от своего сына.

— Кирилл! — старшая медсестра берёт мальчика за руки и пытается оторвать их от моего кармана. — Это не твоя мама! Оставь тётю в покое!

Моментально прихожу в себя:

— Как его зовут? — спрашиваю, заглядывая в посеревшие от разочарования детские глазки. Боец. Так вцепился в мой карман, что даже медсестра не может его оторвать.

— Кирилл Снегирёв, — отвечает заведующая. Улыбаясь, покрывает медсестру молчаливым матом во взгляде, чтобы та быстрее увела ребёнка. — У мальчика диабет.

— Где его родители? — наклоняюсь и беру малыша на руки. Тот сразу отпускает мой карман и смущённо улыбается. Надо же, такой худенький и лёгкий! На вид лет пять.

— Кирюша — воспитанник детского дома, — отвечает заведующая.

Медсестра тоже что‑то говорит. Затем раздаётся голос главврача. Но я их не слышу. Вообще никого. Только тихий голосок Кирилла и неразборчивые слова песенки про маму из рекламы сока.

«Не отпущу», — решаю про себя.

Оцениваю состояние мальчика по внешнему виду, повадкам, мимике лица, речи и понимаю: помимо диабета у него есть и другие заболевания, связанные с развитием. Время упущено — в детском доме с ним никто не занимался. Но если я начну заниматься ребёнком, то к семи годам он не будет отличаться от сверстников.

— Мама! — выкрикивает громче на припеве песенки и дёргает головой, едва не выбив мне передние зубы.

— Мне нужна его карта, — не прошу, требую деловым тоном.

— Да, конечно, пройдёмте в мой кабинет, — главврач указывает рукой в конец коридора.

Передаю ребёнка медсестре, на последок забрав с собой запах его волос, пропахших больницей, инсулином и столовской манной кашей.

Ознакомившись с записями в медицинской карте, взвесив все «за», отрицая все «против», решаю: заберу Кирилла из детского дома.

Никогда в жизни не задумывалась об усыновлении. Потому что я здоровая женщина, способная выносить и родить. Просто не было необходимости и располагающих к таким мыслям ситуаций.

А тут — в один миг мой мир перевернулся. И дело не в том, что его зовут так же, как и моего сына. Дело в сердце, которое уже приняло этого ребёнка в себя.

После больницы, когда Артём пожертвовал довольно крупную сумму денег, он привёз нас в ресторан пообедать.

Сидя за столиком в укромном уголке, наслаждаясь живым исполнением классической музыки, обдумываю, с чего начать. Нужно подготовить документы, наведаться в детский дом… Чем раньше я заберу Кирилла, тем быстрее смогу начать с ним заниматься.

— О чём задумалась? — Артём напоминает о себе тихим вопросом.

— О ребёнке, — признаюсь со вздохом и выныриваю из своих мыслей. Возвращаюсь к чашке с кофе.

— Хочешь усыновить?

— Да, думаю над этим.

— Мальчик не здоров, мне так показалось.

— У него нет серьёзных отклонений, им просто нужно заниматься и пролечиться у невролога.

— Тогда ему нужен будет отец.

Бросаю взгляд через стол в его небесно‑голубые глаза.

— Хочешь себя предложить?

— Рита… — Артём задумчиво прячет глаза в своей чашке с липовым чаем. — Как ты смотришь на то, чтобы мы вместе — ты, я и Кирилл — пожили какое‑то время в доме в лесу? Свежий воздух полезен детям.

Чувствую напряжение в переносице из‑за нахмуренных бровей. Расслабляю лицо, улыбаюсь, сразу мысленно отметаю эту идею.

— Мальчику необходимы врачи, инсулин и занятия со специалистами. А потом можно в лес, на природу, но ненадолго. Тишина и воздух, правда, бывают полезны.

Артём желал услышать другое. Он внешне спокоен, но внутри бушует шторм из сопротивления своим планам и желаниям. Я не знаю его совсем и понятия не имею, чего от него ожидать.

— Как скажешь, — соглашается с таким выражением, словно мы уже женаты и обсуждаем совместный отпуск. — Я помогу ускорить процесс усыновления. Думаю, уже скоро ты сможешь забрать ребёнка.

— От помощи не откажусь, но давай кое‑что проясним. Для чего ты это всё делаешь? Я что‑то значу для тебя?

Парень вытягивает руку над столом, зажимает кулак с такой силой, что костяшки белеют. Вены, украшающие мышцы, и без того объёмные, стремительно раздуваются.

Сложив вместе указательный и средний палец другой руки, медленно ведёт ими по венам — от запястья всё выше.

— Ты у меня по венам, — говорит, глядя в глаза.

Спрятав пальцы в кулаке, прижимает его к груди:

— В сердце.

Не могу ему ответить тем же, поэтому допиваю кофе и прошу его отвезти меня домой, ссылаясь на усталость после смены и поездки в детскую больницу.

Сидя в машине у подъезда, перед тем как выйти, легонько целую его в щёку, кольнув губы жёсткой щетиной. Просто благодарность за пожертвования, за время, проведённое вместе, за встречу с Кириллом, за то, что он готов меня поддержать и подставить мужское плечо, взяв на себя ответственность за меня и больного ребёнка.

— Я поднимусь? — с надеждой на продолжение.

— Не торопи события. У нас было только одно свидание, — улыбаюсь.

— Через сколько свиданий я смогу рассчитывать на большее?

— Поможешь ускорить усыновление — и этого будет достаточно.

Артём кивком подтверждает, что готов помогать.

Выхожу из его машины, поднимаюсь на свой этаж, открываю дверь ключом и захожу в квартиру.

Становится интересно, уехал он или нет. Сразу прохожу к окну, беру край шторы, чтобы отодвинуть…

Чёрная тень мелькает справа.

Не успеваю испугаться посторонних в квартире, как острая боль в затылке вырубает сознание.