Александра Седова – Внимание, разряд (страница 52)

Глава 15

Зимний мороз иглами вонзается в мокрые губы, добавляя остроты поцелуям.

Наши лица мокрые от дыхания, которое паром выходит изо рта и оседает на коже конденсатом.

Не помню, когда в последний раз целовалась на улице — ещё и зимой.

Морозная свежесть, его до безумия красивые нежные губы, кожаная куртка с запахом пороха, шея, пахнущая терпким горьким одеколоном.

Когда поцелуи становятся пыткой из-за невозможности продолжить, встаю с качели. Веду его за собой — в свою квартиру.

Проходим мимо его машины, мимо гелика с охраной, мимо четверых вооружённых громил у подъезда, которые идут за нами.

Надеюсь, ко мне домой они не сунутся.

К моему облегчению бандиты остаются в подъезде охранять мою дверь.

В прихожей скидываю куртку, снимаю толстые зимние рабочие штаны. По пути в комнату стягиваю через голову кровавую кофту, роняю на пол.

Акмаль идёт следом.

Слышу звон молнии на его куртке. Слышу, как она летит в сторону и приземляется на кресло у телевизора.

Оборачиваюсь. Хватаю его взгляд, удерживаю, замираю в ожидании.

— Это что? — скрипя зубами, рычит сквозь сжатую челюсть, касаясь подушечками пальцев моей руки у раны.

— Тяжёлая смена.

— Часто такие смены бывают? — смотрит на меня сверху вниз, придавливает тяжёлым взглядом, словно я провинилась и ему очень хочется наказать. Не пошло, не игриво, не даже в постели. А наказать — как наказывают родители, когда до смерти пугаются за своих детей, решивших поиграть со смертью.

С гневом, страхом, жестокостью.

— Редко. Но иногда случается, — не оправдываюсь, просто по факту.

Он проводит пальцами по моей руке, разгоняя по телу стаю мурашек.

— Не думала уйти со скорой?

— Нет, — отвечаю резко, чётко, даже грубо. Чтобы больше не возникало желания говорить на эту тему.

Он убирает пальцы от моей руки, отводит глаза от спортивного лифчика, цепляет меня взглядом, как на крючок, и медленно тянет, удерживая внимание.

Его руки касаются воротника чёрной рубашки, пальцы проходят по ткани и берутся за пуговицы.

С замиранием слежу, как пуговицы выскакивают из петель.

Акмаль резким движением закидывает верх рубашки за спину, обнажив сухие, рельефные плечи. Стягивает рукава.

— Боже… — на выдохе, шаря глазами по его телу, забитому татуировками. Больше рисунков привлекают шрамы, скрытые под ними.

Не тело — карта боли.

Он позволяет изучать себя, стойко ждёт, наблюдает, не дёргается.

Касаюсь пальцами отметины под правой грудью.

Пулевое.

Ещё одно — на плече.

Рассыпь от осколков — слева на животе.

Ножевое — справа в боку, самый большой шрам. Всадили нож в печень по рукоятку.

— Аппендицит, — шутливо усмехается.

Прибиваю его строгим взглядом в глаза.

— С другими это работало, — усмехается.

Глажу его плечи, плавно стекая ладонями по рукам, по чёрным рекам татуировок — до запястий.

Левая рука изрезана.

Попытка суицида.

Вскрывал себе вены. Судя по хорошо сформировавшемуся рубцу, предполагаю, что дело было в подростковом возрасте.

Поднимаю его руку, впиваюсь губами в запястье, словно хочу высосать из шрама причину его появления.

В его диких, властных глазах отражаются всполохи внутреннего огня. Между нами натягиваются невидимые нити — болезненные, сладкие, мучительные и до невозможности приятные.

Он гладит мою щёку этой рукой — как благодарность за теплоту и ласку.

А я до потери пульса хочу его целовать. Всего. Полностью.

Хочу, чтобы все рецепторы на языке забились от горечи его одеколона. Чтобы губы пропитались вкусом его кожи.

Опасный. Неправильный. Жестокий убийца.

Послушно падает на мою постель, доверяя и предоставляя своё тело в аренду для утоления моих желаний.

Сперва — шея.

Каждый миллиметр. Губами, языком.

— Ммм… — восторженно, спускаясь к его груди. — Какой ты вкусный, — очень пошло, вгрызаясь в мышцу на правой груди. Захватив губами коричневый сосок, ласкаю его языком недолго, потому что кажется, что ему надоест и у меня не хватит времени распробовать его тело.

Грудь, плечи, руки, каменный рельефный живот.

Целуя низ его живота, расстёгиваю ремень, спускаю штаны чуть ниже, пока убийственное оружие во всей красе не оказывается снаружи.

Наклоняюсь к нему лицом.

Акмаль сжимает меня за горло.

Сильно, но не душит. Удерживает.

— Не надо, — приказывает.

— Я хочу тебя, — выпрашиваю.

— Нет. Моя девушка не будет сосать, — грубо, дрожа от возбуждения, но уверенно.

— Твоя? — ползу к нему повыше, нависаю над его красивым лицом.

— С первого взгляда, — подтверждает. Запустив пальцы в мои волосы на затылке, пылко целует в губы. Вдавливает мою голову в себя рукой, держа за волосы.

Затем резко переворачивает на спину, укладывает на лопатки, оказавшись сверху. Ухмыляется, радуясь тому, что теперь ход игры в его руках.

Не понимаю, что плохого в оральном сексе. Если оба партнёра здоровы — почему нет? Но слышала, что там, откуда он родом (из бандитского окружения), такое не приветствуется. Давать в рот позволительно только шлюхам.

Этот факт одновременно и радует — его отказ от минета говорит о серьёзном отношении ко мне, — и расстраивает, потому что я очень сильно этого хочу.

Акмаль не приверженец предварительных ласк. Это видно сразу. Он не привык ласкать, целовать, стараться. Он привык просто брать — без прелюдий.

Но сейчас он старается. Всё ещё держит себя в рамках, чётко определяя, до какой степени может позволить себе быть нежным. Не отпуская разум, снимает с меня лифчик, проминает грудь. Целует соски, кожу вокруг, между ними.

Чуть ниже — между рёбрами.

Моё тело содрогается в ответ.

Благодарит естественной смазкой.

Мужская рука прижимается к лобку, пальцы стекают ниже, по клитору. Уверенно заходят внутрь, убеждаясь в наличии влаги.

Недолго, совсем чуть-чуть дразнит, провернув пальцы внутри, придавливая большим пальцем пульсирующий бугорок сверху.

Убирает руку, закидывает мою ногу за свою талию, прижимает бедро к себе.

Чувствую давление на половые губы — большой, твёрдой головкой члена.

Я уже забыла, каково это — когда распирает от объёма чисто мужской плоти внутри.

— Ссс… — шиплю, когда давление усиливается. Губки раздвигаются, твёрдая головка болезненно входит внутрь. — Ай! — вскрикиваю, когда парень резко толкается дальше.

Он замирает. Его член внутри натягивает стенки — до сладкой, желанной боли. Влагалище сжимается, пытаясь «выплюнуть», выгнать из себя непозволительно большого гостя. Расслабляется — и снова напрягается, сжимая член.

Акмалю нравятся эти ощущения — настолько сильно, что он закатывает глаза, опускает веки.

— Как ты это делаешь? — одной рукой прижимая к себе моё бедро, второй гладит мои волосы.

Понимаю, что он кайфует от этого. Напрягаю мышцы внутри, сдавливаю его плоть со всей силы. Расслабляюсь. Снова сдавливаю.

Неожиданно для самой себя кончаю.

Влагалище пульсирует и вибрирует, стягивая член.

Акмаль чувствует своей плотью каждый импульс.

— Да, девочка… — низко стонет.

Отпустив мою ногу, нависает сверху, вбивается резко — не трахает, а насквозь прошивает, электричеством и наслаждением.

Испытывает мое тело на прочность, пока не простреливает внутрь автоматной очередью.

— Принеси воды, — отправляет меня на кухню.

Возвращаюсь со стаканом минералки, немного медлю в комнате, наслаждаясь видом его обнажённой спины и крепких ягодиц в моей постели.

Парень, лёжа на животе, воткнув локти в простынь, уже наводит шухер в переписках в телефоне. Проверяет обстановку — не изменилось ли чего за последние два часа, пока он был со мной.

Он не из тех, кто будет обнимать после секса и нежиться под тёплым одеялом.

Ставлю стакан на тумбочку, ложусь рядом с ним, глажу ладонями спину, пробегаясь пальцами по линии позвоночника, утопающего между мышцами. На спине только один шрам — под лопаткой.

Кто-то вонзил ему нож в спину.

Ныряю сверху, целую его шею сзади, плечи, лопатки.

Не хочу знать, что он там пишет и какие дела решает в данный момент.

Спустя пол часа мой телефон тоже оживает. Трезвонит на всю квартиру входящим вызовом.

Приходится встать и идти за сумкой в прихожую.

На экране светится фото опера в форме, в погонах.

— Да, Миш, что там с девочкой? — сразу принимаю звонок.

— Поместили в психушку. Она в больнице на осмотре устроила истерику. Пыталась из окна выйти.

— Зачем сразу в психушку?

— Там присмотр лучше, и окна не открываются.

— Ясно. Тимур у вас? Сколько ему дадут? Он несовершеннолетний…

— Рит, Тимура убили. Пару минут назад. Дежурный из табельного шмальнул. Я тебе и звоню, чтобы сказать…

— Ясно.

— Рит, я к тебе еду.

Дрожь по телу проносится.

— Я не дома.– Вру, и надеюсь что уверенно.

— А где? Давай заберу.

— Нет, Миш, не нужно. Спасибо, что позвонил, — отключаю звонок и чувствую на затылке горячее, гневное дыхание.

Акмаль всё слышал.

Определённо.

Ещё и фотку опера увидел на звонке.

— Алексеев? — спрашивает тяжёлым тоном.

— Знаешь его?

— Честный мент. Взяток не берёт, хочет навести порядок в городе и лезет куда не надо. Что у тебя с ним?

— Ничего. Общаемся. По работе иногда видимся.

— Теперь не общаетесь.

— Почему? Он честный мент, а я люблю честных людей.

— Я тоже честный.

— Ты убиваешь.

— Я этого не скрываю. Не вру и не строю из себя того, кем не являюсь. Это честно.

— Я буду общаться с кем посчитаю нужным.

— Ты слишком дерзкая. Такие долго не живут.

— Угрожаешь?

— Переживаю.

Обнимает за талию, прижимает мой живот к своему.

— Я в душ, — сообщает, целует в висок.

Отходит, хватается за ручку, предполагая, что за этой дверью ванная.

— Нет! — кричу, мысленно разбиваясь о линолеум.

Акмаль, не отрывая руки от дверной ручки, оборачивается, долго высматривает в моих глазах что-то.

— Не открывай, — с мольбой.

Он двигает нижней челюстью из стороны в сторону. Опускает взгляд под ноги, недолго обдумывая.

Резко и решительно распахивает дверь детской комнаты.

Бежевые обои с голубыми облаками.

Кроватка-маятник с серыми бортиками, заправленная синей простынёй.

Над кроваткой — мобиль с ракетами, звёздами и космонавтами.

Запах из комнаты разом ухнул на голову, оглушил.

Меня парализовало.

Акмаль закрывает дверь.

— Сын? — спрашивает тихо, без эмоций.

Молчу. Слышу только стук собственного сердца, которое в аритмии заходится и оглушает громом в голове.

— Давно? — бросает следующий вопрос.

— Три года… — почему-то отвечаю, как робот, не своим голосом.

— Собирайся. Прокатимся.